ГлавнаяПричитания северного краяЖизнь плакальщицы Ирины Федосовой- Глава седьмая

История причитаний и традиции

Вскоре после переезда Барсова в Москву произошло еще одно событие:
в московской газете «Современные известия» было впервые опубликовано одно из причитаний Федосовой, причем, что очень важно, — «Плач о старосте», т. е. один из наиболее острых в социальном отношении текстов, записанных от нее.
Причитания вопленицы, подобной И. А. Федосовой, могли и должны были восприниматься как предостережения, как призывы не быть бессердечными, сочувствовать овдовевшим, всем, кому грозит бедственное будущее, по  крайней мере возможность его. Недаром Е. В. Барсов называл И. А. Федосову «истолковательницей горя народного».
Обратимся к некоторым примерам, более подробное разъяснение которых читатель найдет в примечаниях к отдельным текстам.
Происходящее в крестьянских семьях не могло не отзываться на жизни общины или, может быть, точнее, односельчан. Так, смерть старосты, заступившегося за крестьян при сборе податей мировым посредником, или деревенского писаря, погибшего также, видимо, при сходных обстоятельствах, переживается всей деревней, а не только теми семьями, к которым  принадлежали староста и писарь. Гибель отца и брата во время бури также воспринимается как общее горе, как горе, которое может случиться с каждым. Подобные, казалось бы, обычные человеческие несчастья  усиливаются бесчеловечными поступками «судей неправедных», т. е. разного рода губернских или земских «начальников», что воспринималось И. А.  Федосовой (безусловно, и ее земляками) как бессмысленное глумление. В «Плаче о потопших» девушку подозревают в том, что она потопила родных, которых в отчаянии оплакивает. В «Плаче о попе-отце духовном» рассказывается о том, как грудной ребенок убился, упав с лавки. Но «судьям неправосудным» мало горя родителей. Они заставляют их пережить еще и судебно-медицинское следствие, доказать, что они не убивали своего ребенка. Трупик разбившегося дитяти должен быть подвергнут судебно-медицинскому вскрытию, которое воспринимается как неслыханное кощунство. Единственный способ избежать его — дать непосильную взятку. Вспомним при этом эпизод, связанный с гибелью Дёмушки в «Кому на Руси жить хорошо».
В частном факте обнаруживается заряд острейшего трагизма, он порождает социальное обобщение, выводящее смысл импровизации И. А. Федосовой далеко за пределы обычного традиционного ритуального плача:

Мироеды мировы эты посредники,
Разорители крестьянам православным,
В темном лесе быдто звери-то съедучие,
В чистом поле быдто змеи-то клевучие!
Как наедут ведь холодные-голодные,
Оны рады мужичёнка во котле варить,
Оны рады ведь живого во землю вкопать,
Оны так-то ведь над има изъезжаются,
До подошвы оны всех да разоряют!
Но мало этого. Образ общекрестьянского горя приобретает вселенские
масштабы и мифологический характер:
Зло-несносное велико это горюшко
По Россиюшки летает ясным соколом,
Над крестьянамы, злодийно, верным вороном...
Как со этого горя со великого
Бедны людушки, как море, колыбаются,
Быдто деревья стоят да подсушеные...
Не стоят теперь стоги перегодныи,
Не насыпаны анбары хлеба Божьего;
Нет на стойлы-то у их да коней добрыих,
Нету зимных у их санок самкатныих,
Нет довольных-беззаботных у их хлебушков!

Мысль Федосовой не только искала причины грозных бедствий,  одолевавших олонецких крестьян в середине прошлого века, но и стремилась найти выход из мира социальной (и «Божьей») несправедливости. Разумеется, необходимо учитывать, что при всей своей социальной конкретности мышление Федосовой было образным, поэтическим, а не политическим или  философским. Поиски выхода из мира социальной несправедливости сказывались в причитаниях Федосовой в устойчивой, проходящей через многие ее тексты теме «золотого века» — своеобразной социальной утопии, обращенной в прошлое. О некоем «золотом веке» рассказывается в упоминавшемся уже выше «Плаче о писаре». Было, оказывается, такое время, когда Горе не могло подступиться к людям, потому что «жили люди во всем мире  постатейные» и «ду-друга люди не терзали». В рекрутских причитаниях тема «золотого века» приобретает более определенные исторические очертания и воплощается в многообразно выраженной «новгородской теме». Воспоминания заонежских крестьян, лежащие в основе этой темы, имели, разумеется, иллюзорный и весьма условный характер. Всякое прошлое казалось лучше настоящего и считалось «новгородским». Идеализация всего новгородского сказывается в целой системе эпитетов (опояска новгородская, ковер  новгородский, питья новгородские, крепости новгородские и т. д.).
Вспоминаются справедливые судьи новгородские, начальники новгородские. В «Плаче по холостому рекруту» мотив начальников нынешних — «не новгородских» — развивается в целую картину, рисующую прошлые времена в их  противопоставлении настоящим (см. строки «Как в досюльны времена да было годышки» и т. д.). С наибольшей полнотой «новгородская тема» выражена в «Плаче о старосте», в рассказах о тех временах, когда «Новгород ведь был неразореной и ко суду были крестьяне не приведены». Характерно усиление этих утопических мотивов именно в пореформенные годы, когда крестьянство особенно остро испытывало на себе тяжесть сочетания новых капиталистических форм эксплуатации с многочисленными крепостническими пережитками.

В четырех огромных по своим размерам текстах второго тома (например, «Плач по рекруте женатом» занимает почти сто страниц) читатель найдет не только сетования женщин, но и выразительные картины тяжкого  рекрутского и солдатского житья в дореформенной николаевской армии (в них есть прямые отражения Крымской войны 1853—1856 гг.). Гигантские  размеры текстов со всей ясностью свидетельствуют, что это были не обычные бытовые причитания. Процесс превращения традиционных причитаний в плачи-поэмы, специально импровизировавшиеся для записи, здесь уже  завершился.
В причитаниях этого тома семейное и крестьянское горе предстает как следствие государственного гнета. Бесконечная муштра, изнурительные  походы, ночное стояние на часах, «сраженьице», «подушенье» и «подтычины», на которые щедры офицеры, даже запарывание до смерти, казнокрады- офицеры — все это предстает в преломлении эмоций причитывающей,  солдата — «казенного человека» и оплакивающих его матери, жены, сестры.

Нищета деревень царской России

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.