ГлавнаяИскусство ЗаонежьяЗаонежские художники Абрамовы, Матвеев, Банцов.

В то время, как наибольшее количество образцов старой росписи встречается в Шуньге, центром современной местной живописи является Космозеро (центральное Заонежье), где работает несколько мастеров, полу­чающих заказы из разных мест. Росписывают почти исключительно дуги и сани, причем для тех и других выработался особый тип декорировки. Дуга расписывается одинаково с двух сторон; по гребню помещается над­пись, обозначающая владельца дуги. Сани украшаются мелким графиче­ским орнаментом по краям всех плоскостей, на задке посреди помещается иногда живописный букет. Наиболее распространенный в настоящее время фон—"под дерево", то есть крытый коричневым тоном или просто мумией с перистыми разводами черной краской подражающими строению дерева.
Из Космозерских мастеров ныне живущих, старшим является Ефим Богданович Банцов, приближающийся в своих ранних росписях к Мих. Ив., Абрамову но отличающийся от последнего более примитивной трактовкой сюжета. Ему принадлежит дуга в дер. Потапово (Яндомозеро) 1886 г. (рис. 4, вверху), писанная по зеле­ному фону луга в Космо-зерском погосте с тем же узором, писанная по зеле­ному фону 1924 г. и две дуги в деревне Верховье (Великая Губа) 1907 (рис. 4) и 1917 гг. обе по .дере­вянному" фону.
Наибольшей известно­стью пользуется в настоя­щее время сын Михея Ивановича—Иван Михеич Абрамов, наследовавший от отца его мастерскую и отличающийся уверенным и мастерским рисунком.
   Роспись дуг. 
Рис. 4 Роспись дуг.
    

Михей Иванович Абрамов, из крестьян Космозерского Погоста раскольник родился в 1830 г., учился около двух месяцев иконописи у старца из Данилова (Выговского) скита и 12-ти лет остался сиротой. Одновременно сгорел дом Абрамовых, и брат Михея Ивановича поставил новый недалеко от настоящего. Женился Михей Иванович 25-ти лет, на крестьянке дер. Демидово Матрене Евстигнеевой Силкиной; он имел шесть сыновей и две дочери, из них осталось в живых, кроме Ивана Михеевича, одна дочь, вышедшая замуж в другую деревню и имеющая сына маляра (он же и охотник); один из сыновей Михея Ивановича, умерший 20 лет, был тоже маляр.

Первая живописная работа Михея Ивановича, когда ему было 18 лет, это роспись часовни в деревне Палтега, одновременно он писал иконы, беря по 75 к.— 1 р. за икону в 7—8 вершков. Постепенно приобре­тая известность, Михей Иванович получал заказы на росписи часовен и церквей и переписку местных образов: в Великой Ниве, в монастыре Кливицы (Кижи); в Коселье росписывал "небеса" за 120 р.; последняя его работа—роспись часовни в Космозерском Погосте, для которой он же сра­ботал столярный иконостас. Писал также много икон на заказ, в том числе и для Петрозаводска; одновременно исполнял малярные работы, сто­лярные, обойные, печные, сапожные, а также сочинял надгробные эпита­фии, дойдя до всего самоучкой. Отбывая воинскую повинность в Петроза­водске, научился чинить замки, часы, паять и переплетать. Все эти ра­боты он исполнял в нерабочее время, летом же крестьянствовал, производя сам все орудия; по праздникам же его любимым занятием была переписка старых книг, которые он украшал заставками и тщательно переплетал: в кожу; книги переписывал для себя, изредка получая заказы.

И. М. Абрамов в своей мастерской    
Рис. 5. И. М. Абрамов в своей мастерской (Космозеро. Погост).
 Будучи, раскольником, он в молодости исполнял обязанности попа, пел на клиросе: и соблюдал все посты. В 1910 году упав с саней, расшиб голову и до смерти в 1912 г. страдал слабоумием. На его могиле находится надпись, сочиненная его сыном: „Подъ симъ живоноснымъ древомъ честнаго живо­творящего креста покоится тело раба Божия иконописца Михея Иванов вича Абрамова, скончался 1912 года января 3 дня" -и стихи:

Прохожий, видя сей надгробный хладный дернъ,
 Вспомни о конц в всемъ общая судьбы,
А обо мне пролей ко Господу слезы.

    
 
Иван Михеевич Абрамов родился в 1869 году, кончил сельское учи­лище в Космозерском Погосте с похвальным листом и работал у отца с 12 лет по росписыванию дуг и саней, кроме того перенял у отца мно­гое другое: он хорошо столярничает, паяет, чинит часы, склеивает посуду; иконы же начал писать 42-х лет, когда отец захворал. Из его крупных живописных работ — роспись церкви в Уницах, роспись дома купца Моро­зова в Селецком «букетами", кроме того он росписывал наличники на за­каз и на своем доме, построенном в 1892 г. Вступил в брак первый раз 18 лет, с Натальей Петровной Спировой и имел 5 детей, из них живы дочь (замужем в Тверской губ.) и сын Петр, знающий простое малярное дело, побывавший в Петербурге, где учился в златобойной мастерской Грибулина, и живущий теперь с отцом. Овдовев, женился в 1899 г. вторично на Анастасии Александровне Куницыной, имел от нее 8 детей, из которых не осталось в живых ни одного. Иван Михеевич с сыном крестьянствует, в течение 13 лет имел торговлю разными това­рами. Иван Михеевич, как и отец его, дальше Петрозаводска никуда не ездил и в столице не бывал.
Мотивы росписей Ивана Михеевича в основе те же: распластанные букеты, соединенные на золоченой дуге 1912 г. (рис. 4, середина) в непре­рывный пояс; ветка-букет на "деревянном" фоне прялки (рис. 4, низ) и такой же на задке саней.
К этой же группе современных мастеров принадлежит Яков Гри­горьевич Матвеев в д. Воробьево (Шуньга), учившийся в Петербурге в вывесочной мастерской Волкова. Его дуги исполнены несколько аляпо­вато, но красочно и приводят нас к дугам ломовых извозчиков столицы.
Попробуем сделать выводы.
На вопрос, как зародилась заонежская живопись, определенного ответа дать, разумеется, нельзя, но можно с большим вероятием предположить следующее: мотивы XVII века могли проникнуть в Заонежье в разное время, либо в лубках, либо в церковной живописи (недавний пример: роспись прялки книгописцем-раскольником), наконец путем заезжих мастеров-про­фессионалов, как видно на примере костромских мастеров, росписавших дом в Шуньге и принесших с собой старые традиции — пример, который легко мог повториться и в старое время.
Заонежское крестьянство приняло из этих мотивов растительный орна­мент, отбросив все фигурные изображения. Нам надо здесь рассматривать Заонежье не как отдельную страну, заимствовавшую кое-что из-за гра­ницы, а как часть того целого, которое мы привыкли обозначать именем Московской Руси, может быть несколько провинциальной сравнительно с Москвой, с местными уклонами, но всетаки частью этого целого, не имевшего еще той резкой границы между идеологиями низших и высших классов, которая появилась в Петровской Руси. В пережитках „Московских" мотивов крестьянского творчества мы имеем в XVIII и XIX веках еще жи­вую, бытующую "Московскую" Русь, лишь понемногу и отчасти присоединяющуюся к новому "западному" течению оторвавшихся от массы высших классов.
Влияние "нового" искусства появляется благодаря общению Заонежья с новой столицей, путем отхожего промысла и извоза; последнее объясняет, почему особенная забота в смысле украшения направлена на дуги, причем и самый стиль этих росписей, имеет прямую связь с росписными дугами Питера, тем более, что в самом Заонежьи появляются живописцы, обучав­шиеся в столице.
Впрочем, резкую перемену в быте Заонежья эта связь с центром не произвела; возвратившись по истечении 10—20 лет на родину, крестьянин продолжал жить своей обычной жизнью, и только кой какие привезенные им из столицы вещи указывают на то, что из этого дома отходили в го­род. Даже в центральных деревнях Заонежья можно иногда увидеть в доме обстановку красного дерева и редкий фарфор; интересно отметить, что эти вещи преимущественно николаевского времени, и действительно, большая часть поездок в Питер относится к этому периоду—отсюда явное влияние городского стиля второй четверти XIX в. на крестьянскую живопись За­онежья.
Это было, повидимому, временем наибольшего материального преуспе­вания заонежцев, отходивших в столицу; позже зажиточность может быть и поддерживалась, но дальше не развивалась, с проведением же в 1914 г. Мурманской ж. д., которая удешевила и облегчила провоз товаров, она па­дает; по словам одного Шуньгского старожила стало легче беднякам, а людям посостоятельнее — хуже. Это чувствуется особенно в Шуньге — в недавнее время, еще крупном торговом центре Заонежья, получившем слегка городской, мелко-мещанский оттенок; здесь можно найти наибольшее количество образцов старой росписи.
Влияние городского искусства шло таким образом непосредственно из города (Петербурга и Петрозаводска), а не через усадьбу, которой Воронов в своих статьях о крестьянском искусстве отводит такое значительное место, ибо в Заонежье помещичьего быта никогда не было.
Для полного выяснения крестьянской живописи Заонежья, следует поставить вопрос о заказчике и потребителе; на это можно ответить, что в области живописи потребитель преобладал местный, массо­вого производства, рассчитанного на случайного покупателя нет вовсе, в мастерской живописца не найти ни одной готовой вещи, да и современ­ные росписные вещи почти всегда именные, так как сделаны на заказ. Однако это все же ремесло, находящееся в руках профессионалов, которые в то же время являются и малярами. Впрочем, эти профессионалы одно­временно рядовые крестьяне; они, как и все их односельчане, ковыряют примитивной сохой каменистую землю и очень часто столярничают и плот­ничают. Это большей частью самоучки, наиболее способные в своей среде, -"на все руки мастера", как видно из типичной биографии семьи Абрамо­вых. Эта неоторванность от почвы очень важна; работая на местного потребителя, принадлежащего к одной с ним среде, живописец естественно работает в духе наиболее соответствующем спросу, а потому, несмотря на городские влияния, следует признать заонежскую Живопись вполне местной, стойко удержавшей свои традиции от наводнения ложными стилями XIX века.
Крестьянское творчество принято называть коллективным; с этим нельзя не согласиться, и даже современные мастера-живописцы "с именем" не нарушают этого правила, если понимать коллективное творчество не как одновременное сотрудничество над одним предметом, а как сотрудни­чество во времени, как постепенное наслоение отдельных изменений на основном мотиве, в результате чего, путем отбрасывания случайных (инди­видуальных) особенностей, получается ядро, соответствующее запросам, данной среды; но так как творец каждой вещи все же индивидуум, а не нейтральный передатчик, то некоторые стилистические особенности испол­нителя все же имеются может быть в давно определившимся мотиве. Надо только помнить, что крестьянский живописец отнюдь не является художником-творцом в нашем городском смысле, что видно уже из того, что вещей подписных нет; это ремесленник, часто производящий сам те вещи, которые он потом росписывает — украшает; его искусство исключительно декоративное, и он претендует на славу только в той мере, как всякий другой ремесленник, стремящийся создать себе доброе имя в области своего производства.

Стоит посмотреть следующий материал:

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.