ГлавнаяИскусство ЗаонежьяСказочный репертуар Шуньгского полуострова Заонежья

Сказочный репертуар Шуньгского полуострова Заонежья
Что касается сказочного репертуара всего Шуньгского полуострова, то он очень богат и разнообразен. За месяц работы, имевшей целью со­бирание всех жанров народно-поэтического творчества, а не одних сказок, было собрано 138 номеров сказок.
Больше всего сказок дал нам Космозерский район, а именно 45 номе­ров, Шуньгский район дал 38, Великогубский — 29, Великонивский — 10 и районы Падм-озеро, Типиницы, Толвуй и Кижи, которые не входили в план работы экспедиции, а были захвачены чисто случайно, дали в общей сложности 16.
Этот материал состоит из сказок типов.  1) Сказки о животных — 7. 2) Собственно сказки: 3) волшебные сказки — 53;  4) сказки-легенды— 10; 5) сказки-новеллы—30;  6) сказки о глупом чорте — 2.  7) Шванки — 20. Сюжеты, не укладывающиеся в эту схему— 18 номеров.
Таким образом, в собранном нами материале, сказки о животных и легенды составляют ничтожную часть. Причем, как было замечено выше, сказки о животных все были даны одним лицом, П. Н. Коренной. Легенды же все были записаны в районах Типиницком и Толвуйском, не входив­ших в план экспедиции, волшебные сказки составляют 40% всего собран­ного материала и по своему распространению соперничают только со шванком. Если этого не видно по приведенным выше цифрам, то это объясняется, к сожалению, личными вкусами собирателей, которые, обла­дая ограниченным количеством времени, предпочитали записывать фанта­стическую сказку; но общие наблюдения выяснили огромную распростра­ненность шванка и любовь к нему: есть крупные сказочники, репертуар которых состоит почти исключительно из него.
    
Сказочный репертуар ЗаонежьяВ наибольшем числе шванков главным действующим лицом является поп, обычно обманываемый батраком или женою. Второе место занимает глупая баба, которую обманывает солдат и т. д.
В волшебной сказке и сказке-новелле любимым героем является, как всегда, Иван-царевич (20), Иванушка-дурачек (7), Купеческий сын (7) и солдат (7). Любимой героиней — купеческая дочка (12) и крестьянская девушка (15 номеров).
Наиболее часто встречались нам следующие сюжеты: „Иван-царевич и серый волк", .О глиняном парне", „О свинке-золотой щетинке",  „О трех царствах—медном, серебряном и золотом- и о Василисе, помогающей Ивану-царевичу бежать от морского царя".
Наиболее часто встречавшимися мотивами являлись: отдача водяному или чорту того, чего дома не знаешь (сына), надпись на распутьи трех дорог и поиски невиданного чуда. Из волшебных предметов самыми актив­ными оказались: перстень, вызывающий слуг; клубочек, показывающий дорогу; рог, выбрасывающий солдат; дворец, скатывающийся в яичко или шкатулочку; пялица, дающая силу, и скатерть-самобранка, да шапка-невидимка. Перечисленные выше предметы появляются в наших записях не меньше чем по три раза.
Из 105 записанных нами сюжетов к 12 не было найдено соответ­ствующих вариантов в пересмотренных нами пока сборниках Афанасьева, Ончукова, Смирнова, бр. Соколовых, Зеленина, Худякова и Эрлейнвейна, что доказывает сравнительную редкость этих сюжетов. Я приведу содер­жание некоторых редких вариантов нашего собрания:
Незнайко- (И. В. Митрофанов 60 л., Яндомозеро. Царь на охоте, сам того не зная, отдает чорту сына. В своем дворце чорт запрещает Иван-царевичу входить в одну из комнат. Иван-царевич входит и видит там привязанных коней и собак, причем перед конями лежит мясо, а перед собаками сено. Иван-царевич перекладывает сено и мясо. После третьяго раза выясняется, что кони — заколдованные царевичи, а собаки — их лошади. Иван-царевич бежит при помощи коня-царевича. Приезжает в чужое царство, одевает на себя кожан с хвостом и стано­вится на дороге, у царской кареты; карета наезжает ему на хвост, он тянет хвост, и карета ломается. Потом он поступает к царю в садовники, отвечает на всё "не знаю", побеждает трех змей и женится на младшей королевне.
Очень интересна сказка про "Королеву-пленницу" (М. Якушова. д. Космозеро,): девушку насильно выдают замуж за жестокого короля; он дарит ей жемчужное ожерелье, которое она раздает нищим. Король за это присуждает ее к смертной казни, но к ней в темницу при­летают птицы и приносят ей по жемчужине. Король, видя это умирает от злости.
Вариант этой сказки есть в собрании Датских сказок Е. Ньюблом. Рассказывавшая мне, М. Якушова и ее бабушка, от которой она сказку знает, — обе неграмотны.
Интересное сочетание сюжетов мы имеем в скааке "Про покойника Ваню" (Катя Касьянова, Космозеро), где соединено похищение мертвецом его невесты (Ленора) и драка двух мертвецов: девушка обманывает мертвого жениха и, убегая от него, прячется в часовне, где за нее всту­пается лежащий там мертвец. Пение петуха прекращает драку.
Редким является рассказ о "Мертвых мужьях", — где ушедшие на заработки мужья возвращаются мертвыми и хотят съесть жен и детей. Дочь одного из них узнает, что они „нечистые", по железным челюстям. Когда те набрасываются на жен, девочка колет петуха иголкой, тот кри­чит, и мертвецы падают.
Наконец, в дер. Шуньге записан редкий шванк о "Ленивой бабе" (Н. Я. Истомина, Шуньга), которая весь год не пряла, а к заутрене обмотала мужа нитками и так послала в церковь. Когда он рассказывал, как на него все смотрели, она вздыхала: "То-то я молоденька, ошиблась — по вороту да по подолу золотым позументом не обшила".
Исключительно местным, и тоже не встретившимся нам в других сборниках, является историческое предание „Про обельщину". Оно очень распространено и рассказывается тоже как сказка. Дело в том, что многие села Шуньгского полуострова имели „обельную грамоту", освобождавшую все население данной деревни от воинской повинности. Почему множество деревень и носит название „Обельщина". Население их не участвовало даже в войне 1914 года. Рассказывают, что в этих деревнях скрывалась, во время смуты или заговора, императрица Елизавета Петровна (иногда — инокиня Марфа), а воцарившись, прислала сказать деревням, скрывавшим ее, что они могут получить от нее все, что пожелают. Выборные поехали в столицу и встретили на улице человека, который посоветывал им не просить ни чинов, ни казны, а просить обельную грамоту.
К сожалению, размеры данной статьи не позволяют мне поделиться всеми интересными или редкими вариантами нашего собрания, и мне при­дется ограничиться только приведенными примерами.
Возникает вопрос: изменился ли репертуар края со времени записей А. А. Шахматова в 1884 г.), то есть за 42 г., и в чем заключаются, эти изменения. Мы видим, что большая часть сюжетов, вращающихся среди населения, все-те же: тот-же "Иван-Медведок", та-же „Оклеветанная сестра", „Анна - купецка дочь", „Три царства", „Замахнись, а не ударь", "Иван-царевич и серый волк", „Глиняный паренек" и т. д.
Может быть некоторые сюжеты, записанные Шахматовым, не попа­дались нам, и, с другой стороны, известное количество имеющихся у нас
сюжетов не вошло в записи Шахматова, но это объясняется, возможно, тем, что ни Шахматов, ни мы, не исчерпали сказочного богатства края. А чтобы иметь право говорить об исчезновении каких-либо сюжетов или появлении новых в данном крае, нужен материал исчерпывающий систе­матически собираемый втечение ряда лет. Оставляя поэтому открытым вопрос о составе сказочного репертуара в целом, отмечу те изменения, которые резко выделяются в построении фантастической сказки, поскольку можно судить об этом на основании сличения наших вариантов с вари­антами А. А. Шахматова и А. Н. Афанасьева, записанными в тех же краях.
Наиболее ярко бросается в глаза сокращение фантастической сказки. Может быть, это происходит оттого, что и в деревне темп жизни стал динамичнее, и рассказчик хочет скорее привести историю к развязке. Это тем легче, что среди сказочников очень мало осталось людей, дорожащих композиционной целостью сказки и позволяющих себе изменять только отдельные детали.
Сказка сокращается путем:
 а) сокращения описаний: у нас опи­сания героя или героини встречаются три раза на 15 сличенных номерах, у Шахматова — 7 раз; описания дворца — 2 раза, а у Шахматова—5 раз. У Шахматора Иван-царевич просит у 9 молодцов .тепла, еды и кушанья „Всё ему представили — сделали шатры шелковые, полы стлали хрусталь­ные, столики стали дубовые"; у нас: „все ему доставили— и еду и дворец переспать". В этой же сказке приходит царевна в тюрьму к Ивану Поповичу: „у него там светлота, чистота и свици неугасимии, у него много пива, на столе и вина и иствушко сахарнее" (у Шахм.):  у нас — "у его там свит горит и всего много понаставлено".
Я не имею возможности останавливаться на примерах, поэтому мне придется ограничиться цифрами. Сравнительно с прежними записями потерю описаний (дома, героя, дороги, чудовища, и т. д.) мы имеем 8 раз в сравниваемых 15 текстах.
б) Переход прямой речи в косвенную особенно заметен в тех примерах, когда герой рассказывает, под видом сказки, свои соб­ственные злоключения. Обычно рассказчик ведет прямую речь от имени героя. Даже в таком случае мы имели, сравнительно со старыми записями. 3 перехода прямой речи в косвенную в сличенных 7 вариантах (напр., "Оклеветанная сестра". Шахмат., ), .Купецкая дочь", (бр. Соко­ловы,) и друг. В 6 случаях, вместо рассказа о бабе-яге, бабушке задворенке или Сивке-Бурке, говорится просто: „он ей все и рассказал", или еще проще: „он приходит и говорит,— так и так"... (9 случаев).
в) Очень часто встречаем потерю эпизодов. В некоторых случаях это бывает при упоминании о вещах, связанных с этим, должен­ствующим быть эпизодом—тогда это свидетельствует просто о забыв­чивости сказочника. Так, например: молодцы предупреждают Незнайку перед борьбой со змеем, что „там мечь лежит и две бочки стоят — бес­сильная вода и сильная вода". В дальнейшем же Незнайка побеждает змея и без помощи меча, не вспомнив о бессильной и сильной воде. Или— на пиру у царя невестка-лягушка остатки в рукава прячет, и другие невестки, на нее глядя, тоже делают. После пира .лягушка махнула рука­вом, сделалось озеро, поплыли по нем лебеди". А невестки так ничего со своими рукавами и не делают. Эпизод с тем, как они забрызгали и ранили царя, — пропал. Другой пример: когда Иван-царевич, победив первую змею, спас первую царевну, на остров заехал водовоз и приказал ей объявить, что он ее спас, — больше этот водовоз в сказке не появляется.
Но чаще эпизод исчезает совершенно, и при упоминании о нем выясняется, что сказочник его никогда и не слыхал. Однажды, когда я на­помнила один из таких эпизодов, сказочник, подумав, прямо сказал: -"Да, будто так батюшка мой и рассказывал, а мы теперь уж все без этого говорим".
В "Финисте - ясном соколе", во всех слышанных нами вариантах совершенно пропал весь эпизод с поездками в церковь, с перышками Финиста. В "Краса-долгая-коса" (Моложавые яблоки) выпал эпизод с ослепнувшим царем, посылающим за моложавыми яблоками, эпизод, слу­жащий мотивировкой для приключения братьев и стремления Ивана-царевича во дворец Красы.
Таких потерянных эпизодов мы имели 12.
Кроме того, мы имеем несколько примеров обесмыссмысливания сказки. Так, например, в сказке „Анна-купеческая дочь", — Анна, которую обвинял генерал в распутной жизни, едет во дворец, вяжет золо­тую перчатку, и "слезы в нее падают брильянтами". Она едет к царю и го­ворит: „Ваше величество, оцените перчатку". — "Да ей цены нет"—„Ну, так ваш генерал был у меня в дому и точно такую перчатку украл". Генерал начал божиться. „Как же ты не знаешь, — она ему говорит,— сколько раз бывал в моем дому, со мной на постели леживал, в любов­ные игры поигрывал", "Да я тебя в первой вижу". Тут все разъясняется.
В записанном нами варианте Анна едет во дворец и просто требует у Ивана-царевича: "Отдай мою перчатку". Почему-то это молниеносно выясняет все дело.
Мы имеем несколько любопытных случаев, когда начальный эпизод большой сказки отрывался от нее, принимал законченную форму и стано­вился сам маленькой сказкой. Так, например, в сказке о "Девочке и разбойнике", — у Афанасьева, в. I, № 8, — начальный эпизод с первым разбойником превратился в самостоятельную сказку, и рассказчик даже не слыхал о возможном продолжении.
Обратило на себя наше внимание и скупое пользование стандартными сказочными формулами. На 10 фантастических сказок их насчитывается 12 в то время как в старых записях тех же сюжетов—23.
    
Следует отметить еще один важный факт: в 15 случаях из 53 рассказ­чик либо вовсе не придерживался принципа троичности, либо ограничи­вался сообщением „во второй и в третьей раз было то же самое".
Несмотря на приведенные выше примеры, я не решаюсь делать какие бы то ни было выводы о разложении или изменении фантасти­ческой сказки, считая, что этот вопрос требует более детального иссле­дования.
Город, городские слова и понятия довольно сильно внедряются в сказку, но почти всегда только у тех сказочников, которые сами побы­вали в нем. Из городов, конечно, чаще всего, упоминается Петербург, неразрывно и тесно связанный с Олонецкой губернией: купец, сын кото­рого попадает к разбойникам, живет и умирает в Питере; из Питера, куда они ушли на заработки, приходят мертвые мужья; в Питере умирает Ваня, невесту которого защищает в часовне мертвец. Даже инокиня Марфа вызывает мужиков в Питер и т. д. Иногда упоминается какая - нибудь городская улица; Незнайко, в кожане, становится поперек улицы, ведущей, ко двору, "ну, к примеру хоть на Миллионной". Иванушка-дурачек в городе всё гуляет "по набережной" и т. д.
Больше всего черт городского быта проникло в сказки людей, не только бывавших, но и по долгу живавших в городе (Митрофанов, Зиновьева и проч.). Незнайкин отец разговаривает с ним в "кабинете"; водяной царь, требуя у короля "чего дома не знает", обещает дать напиться царю и всей его „артели". Царь дает водяному "расписку имени". В золотом царстве "вси панели золотые" и вместо колодца "кранты с водой". У чорта, для развлечения царевича, "явились дамы разные, шикарные разные музы­канты, игры разные". Наконец. Иван-царевич, который получил "загранич­ную диплому", после долгого отсутствия возвращается домой. Царь ему говорит, что его жена "на Солдатской слободке живет", он отправляется туда пешечком и "спрашивает дворника, дворник улицу подметал. Дворник говорит — вот там, в прачешном заведении, прачешное заведение держит. Зашел он в первую комнату, там утюги стоят"...
Значительно реже бывает, что особенности деревенского быта пере­носятся на город.
Так, Петр Великий с мужиком едут по Питеру "в телеге", у сенато­ров "шапки большие войлочные да с заворотами", у купца в Москве "скотный двор большой" и т. п.
Что касается книжного влияния, то оно идет через школу и выра­жается главным образом в наплыве чужеземных сказок из печатных сбор­ников. Нам удавалось слышать сказки Гримма и Андерсена, которые дети читали сами или слышали от учительницы. Ярким показателем того, насколько восприимчива среда к влиянию книги, является факт хранения в памяти и постоянного рассказывания таких вещей как Алипановская сказка и "Князь Серебряный".
    
В деревне Середка Кирик Гаврилович Рябинин сам сочинил длинней­шую стихотворную повесть, довольно точно следуя ритму и размеру Ершов-ского .Конька-Горбунка".
Например:
Начинается рассказ, Люди добрые для вас. Я не вру и не сужу, Всю вам правду расскажу. Расскажу вам быль и сказку: Дело было в саму Пасху...
И стоит тут наш урод И кричит во весь народ: „Что стоите, не зевайте, Подьте мясо покупайте, Как пойдет все по ладам Я вить дешево отдам".
Время медленно идет, Здесь вторая часть пойдет.
И сидит то он не весел, Буйну голову повесил.
Кирик Гаврилович хорошо грамотен, „Конька-Горбунка" Ершова читал и когда-то знал наизусть. Говорит про него: „Вот славная повесть, сло­жена то как славно". Когда мы ему указали на то, что и его повесть кое-чем "Конька-Горбунка" напоминает, он удивился, что и сам не заметил этого.
В семье Касьянова  пользуется большой любовью и рассказывается всеми членами семьи книжная аллегория: "Как мужик счастье нашел". К сожалению, книга так истрепана, что не было возможности узнать, кем она издана и когда.
Наконец, весь репертуар семьи Горшковых книжного происхождения.
В собранном нами материале нет ничего, что указывало бы на влия­ние последних событий — мировой войны и революции — на сказку. Но это и понятно, так как сказка настолько крепкий жанр, что, для проникно­вения в нее новых влияний или наслоений, нужно не одно и не два десятилетия.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.