ГлавнаяИскусство ЗаонежьяСказочники Заонежья. Митрофанов, Коренная, Горшков, Рагозина.

Сказочники Заонежья
Наблюдая пути передачи сказок от старшего поколения к младшему, мы замечаем, что сказочная традиция прочно живет в семьях, в которых был или есть хороший сказочник. Репертуар отца переходит к сыну, к младшему брату, к внуку. Так, в семье П. Г. Горшкова, известным ска­зочником и певцом былин был дед, Павел Перфильевич Горшков. Весь его репертуар перешел целиком к внуку Петру Григорьевичу Горшкову, кото­рый и былины поет тоже. Младшие братья П. Г. в свою очередь знают весь репертуар и нередко дополняют и поправляют брата, но сами, правда, не сказывают. Зато сын Петра Григорьевича, десятилетний Миша, пользуется среди сверстников славой хорошего сказочника и передает целиком репер­туар отца. В семье Ивана Ивановича Касьянова рассказывает он сам „то, что слышал от батюшки", и его дочь, прекрасная песельница и сказочница Катя, 13 лет. Отец Ивана Ивановича — известный сказитель былин, записанный когда-то Гильфердингом; слава старика Касьянова; и сейчас жива в Заонежьи. В семье Митрофанова рассказывают дед, дочка и внук.
Конечно, от поколения к поколению, от сказочника к сказочнику  сказки и в одной семье может изменяться: и время и человек вносят свое, но сама тяга к сказке часто перелается в семье в течение нескольких поколений.
Всех сказочников, с которыми нам пришлось встретиться во время экспедиции, по отношению к тексту сказок можно разделить на 3 основ­ных группы:
Сказочники Заонежья1) Группа сказочников-импровизаторов (ярким выразителем ее является Митрофанов), твердо знающих сюжет, обладающих большим запасом стандартных сказочных формул, но импровизирующих сказку, строго исполняя все требования обрядности. К этой группе принадлежат главным образом старики. В нашем собрании эта группа является самой большой (18 чел.).
2) Группа сказочников, владеющих твердым текстом, отлитым в определенную форму и никогда не изменяемым. К этой группе относятся главным образом женщины и всегда дети (12 чел.).
3) Группа разрушителей, которые, даже зная сюжет, всегда ста­раются скорее довести дело до развязки, и в целях ускорения жертвуют поэтическим языком сказки, принципом троичности и деталями. Большей же частью в их руках сказка забывается, обессмысливается и самый сюжет. К этой группе принадлежит главным образом молодежь, в особенности мо­лодежь, побывавшая в городе.
Не имея возможности в коротком очерке коснуться всех, или хотя бы половины записанных нами сказочников, я дам описание четырех наиболее интересных из них, выделяющихся либо своим репертуаром, либо манерой рассказывать, либо отражением своей личности и судьбы в рассказы­ваемом.

Иван Васильевич Ми­трофанов
Наибольшее количество сказок дал нам Иван Васильевич Ми­трофанов из деревни Яндомозеро, Великогубской волости. Ив. Вас.— 60-летний бодрый старичок, костюм, манеры и вопросы которого о городе, обличают в нем человека, близко знакомого и заинтересованного городской жизнью. И. В. 40 лет был плотником, почти всегда работал в городе: несколько лет в Петербурге, остальное время в Петрозаводске. Но от де­ревни не отрывался и с городскими не сходился. В городе он хорошо научился грамоте и читал беспрестанно, все больше вещи, в которых гово­рилось о старине. Сейчас помнит, что в Петербурге читал "Князя Серебря­ного" и предлагает рассказать его "как сказку". Рассказывая, вкратце, но довольно точно, передает роман А. Толстого. Как сказку же рассказывает, очень любимую в его семье "Тайну графа Коломбрежского", бульварно-детективный роман, выходивший в издании газеты "Копейка". Сказки он любит страстно и рассказывает их постоянно. Раньше рассказывал своим детям, из которых младшая дочь, вышедшая замуж в д. Комлево, Громова, знает множество вещей из репертуара отца, и сама с охотой рассказывает. Теперь он рассказывает внукам-мальчикам, один из которых тоже славится среди своих сверстников, как рассказчик, и был записан А. И. Никифоровым. Среди своих односельчан Митрофанов известен, как сказочник, и нередко, в то время как мы его записывали, весть об этом доходила до его соседей, и в избе появлялись слушатели. Но так как Митрофанов во время рассказа очень строг и не любит, чтобы его перебивали или мешали ему, то слу­шателями являлись обычно не соседская молодежь, а степенные старики и старушки. В комнату, где он рассказывал, никто из семьи не входил без спросу, и все всячески старались не помешать. Память у старика настолько богата, что он рассказывает наизусть сказку в стихах Алипанова "Про мельника колдуна"..., изданную в Петербурге в 1837 г. и читанную им "лет 45 назад". При сличении текстов выяснилось, что он переделал три фразы и забыл четыре стиха из почти 400.
Рассказывает он спокойно и сосредоточенно, неподвижно сидя за сто­лом, не позволяя себе даже закурить во время рассказывания. Рассказ течет настолько плавно и медленно, что записывать за ним не составляет ни малейшего труда. Митрофанов никогда не вставляет во время рассказа никаких замечаний, если только (в редких случаях) не боится быть непо­нятым: например:  "Вот устроили тын тридевять венцов, двадцать семь столбцов (один ряд бревен — венец по нашему)".
Его врожденная мягкость и серьезность выражаются в подборе его репертуара и в концах его сказок. Его герои всегда обиженные Иванушки-дурачки, купеческие дочки, оклеветанные кем-нибудь из родственников, Окати-Горошек, брошенный братьями, несчастный купец, презираемый другими свояками, или царевна-лягушка, над которой смеются невестки. А когда они после долгих приключений побеждают, то всегда прощают своих недоброжелателей: купеческая дочь, оклеветанная капитаном и дядей, находит своего мужа-короля. Тут король хочет их казнить, а она не дала. Окати-Горошек, благополучно выбравшись из бед, в которые ввергли его братья, укравшие у него трех царевен, вернувшись, женит их на серебря­ной и золотой царевне, а сам женится на третьей, и т. д. И среди самых злодеев сказки находится более добрый человек, предотвращающий жесто­кости: отец хочет убить дочь, — сын уговаривает отвести ее в лес. Отец гонит нищего, — сын просит взять его в куропасы. Свояки наезжают на Иванушку, — один хочет убить его, другой говорит: — "Нет, давай разбудим его, может продаст свинку золотую щетинку" и т. д.
В репертуаре Митрофанова совсем отсутствуют сказки типа фабльс и непристойные сказки.
Говорит он отрывистыми короткими фразами: "Старый стал старик Наказал своим сыновьям. Когда умру—похоронити и каждый по ноци у меня просидити", и помер. Схоронили. Надо старшему брату.  Но на фоне такой отрывистой деловой речи еще ярче выступают сказочные формулы, которые Митрофанов никогда не пытается сократить, а даже наоборот при повто­рении расширяет: например, „конь бежит, земля дрожит, со рта пламень пышет", и второй раз: "конь бежит, земля дрожит, из ушей дым валит, из ноздрей пламя пышет". Он никогда не забывает сказать: "не видали-молодца сядучи, не видали и едучи"; и: — „скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается"; и единственный, из записанных нами сказочников с большим репертуаром, никогда не нарушает принципа троичности, такого-важного в конструктивном отношении.
Город и долгое пребывание в нем, конечно, отразились в сказках Митрофанова, в целом ряде слов, фраз и понятий. Так, царь, отдавший сына чорту, позвал его в „кабинет". Незнайко расхаживает по "панели", перед домом Ивана-Царевича „дворник улицу подметает", и в чужих стра­нах Ивану-Царевичу дают „заграничную диплому" и т. д.
Митрофанов особенно интересен тем, что, несмотря на свое серьезное отношение к сказке, он не придерживается более или менее точного текста "на память", а, твердо зная сюжет, каждый раз дает свободную импро­визацию, скрепляя ее неизменяемыми сказочными формулами. Две сказки он рассказывал нам по два раза на протяжении трех дней и в одну из них во второй раз он ввел даже новое действующее лицо. В другой только сюжетный стержень и формулы остались не измененными.
Репертуар И. В. Митрофанова. "Иван-дурак" (Афанас, вып. Щ стр. 268, № 28), (Незнайко (?) „Окати-горошко" (Ончуков, .Сев. сказки", стр. 510, № 24). .Иван-Царевич и Старуха" (Аф.. стр. 239, N: 23). „Про Матрену" (?) „Про три слова" (Ончуков, № 85, стр. 228). «Про купцов-разбойников" (Бр. Соколовы, № 15). „Про обелыцину" (?) и друг.

Пелагея Никифоровна Коренная

Пелагея Никифоровна Коренная, высокая, подвижная, моло­жавая, несмотря на свои 60 лет, женщина. Родом она из Фоймгубы, мест­ности, как нам говорили, изобилующей сказками и старинными песнями. И, действительно, Пелагея Никифоровна была для нас неисчерпаемым кладезем песен, заговоров, редких причитей, пословиц, загадок и т. п-Несмотря на то, что сын ее, с которым она живет, — учитель Космозерской школы, а две дочери выданы замуж в Петрозаводск, и сама Пелагея Никифоровна часто живет в городе, она осталась неграмотной и сохранила свой ярко-выраженный северный говор, что делает ее сказки еще более интересными для нас. Очень живая и веселая, всегда на работе, она и сказки рассказывает, в противоположность Митрофанову, ни минуты не находясь в спокойном положении. От нее записывались сказки во время растопки ею печи, раздувания самовара, чистки рыбы, пеленания ребенка и просто неугомонного беганья по дому.
Рассказывает она быстро, выразительно и эмоционально, богатой ми­микой поддерживая свои слова: иногда даже "играет" действующих лиц — прикладывая ладони к макушке, изображает зайца (уши); диалог ведет разными голосами и меняет манеру говорить: медведь у нее говорит низким басом, очень медленно и запинаясь, лиса быстро тараторит сладеньким го­лоском, а заяц заикается. По выразительности и живости исполнения мы не встречали сказочника, стоявшего на равной высоте с нею. Несмотря на быстрый говор, она слегка растягивает гласные, поэтому речь ее легка, звучна и своеобразно-певуча.
Репертуар ее оказался особенно интересным для нас, так как он почти весь состоял из старых сказок о животных, которые больше нигде по всему Шуньгскому полуострову мы не встретили. Она дала нам прекрасные ва­рианты "Колобка" „Лисицы и волка", „Петуха и курицы", которую я приведу почти целиком;
„Жиу быу петун и с им кура. Вышла раз кура, а тута град пошол. Испугалась кура, прибежала в избу и кричит: "Петун, беда, паны наехали, штреляют-паляют, нас убивают. Бежим, Петун!" И побежали. Им стрету заяц; .Куды, петун, бежишь?" "Не спрашивай меня, спрашивай куру". — "Куды, кура, бежишь?" — "Паны наехали, штреляют-паляют, нас убивают". "Возьми меня с собой". И побежали. Им стрету лиса: "Куды, заяц, бе­жишь?" — "Не спрашивай меня, спрашивай летуна". — "Куды, петун, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спрашивай куру". — "Куды, кура, бе­жишь?— "Паны наехали, штреляют-паляют, нас убивают".— "Возьми меня с собой". И побежали. Им стрету воук. "Куды, лиса, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спрашивай зайца".— "Куды, заяц, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спрашивай петуна".— "Куды, петун, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спрашивай куру". — „Куды, кура, бежишь?" — "Паны наехали, штреляют-паляют, нас убивают".— „Возьми меня с собой". И побежали. Им стрету медведь. „Куды воук, бежишь?—"Не спрашивай меня, спрашивай лису". — "Куды, лиса, бежишь?" — „Не спрашивай меня, спрашивай зайца". — „Куды, заяц, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спра­шивай петуна".— "Куды, петун, бежишь?" — "Не спрашивай меня, спраши­вай куру." — "Куды, кура, бежишь?" "Паны наехали, штреляют-паляют, нас убивают" — "Возьми меня с собой". И побежали. Бежали, бежали, да в репну яму и пали. Доуго сидели, исть захотели. Лиса и говорит: "да­вайте петь имена, чье имицько худо, того и съедим". Лисанька запела, аза ней подтягивают:„Мёдведь-медведухно—имицькохороше, Лиса-Олисава— имицько хороше, Воук-воучухно—имицько хороше, Заяц-зайчухно—имицько хороше. Петун-петунухно—имицько хороше. Кура-Окурава—имицько худое". Тут куру и разорвали. Потом лиса опять запела: „Медведь-медведухно—имицько хороше, воук-воучухно — имицько хороше и т. д.-... Пока в живых не остаются только лиса и медведь, — последнего лиса тоже умаривает хитростью. Это прекрасный образец кумулятивной сказки, переданной при этом очень тщательно, без всяких выпусков, со всеми многочисленными повторениями.
Большая музыкальность и любовь Коренной к песне отразилась и в ее сказках. Почти все они являются ритмической речью, обильно пересыпан­ной рифмованными фразами. Глиняного парня разбила коза. „И вышли на божий свет—бабка с прялкой, дедка с скалкой, поп с скуфьей, попадья с кужней, дроворубы с топорами, сенокосцы с косами, грабляницы с гра­блями.—Спасибо тебе коза-робоза, что ты нас распосла". „Лиса стучит веретушечкой по кодушечки — стук-стук-стук. „Колотят лапкой — зовут — бабкой". Баба погоняет смоляного бычка: „Шлю-шлю, бычок, полевой хвостичок. Я быка по ножке, бык по дорожке". Сказка про старика и волка начинается такой песенкой:
Старик дa старушка, Жили на горушке, В глиняной избушке, У старика, старушки Была сивая кобыла, Была бурая корова, Была серая свечка, Со тремя ягнятами.
Покойница приходит к куме, которая забрала у нее перстень:
Вси люди по зороду спят,
Вси люди по Киеву спят,
Одна моя душа не спит,
Друга моя куга не спит.
Мою руценьку варит-пецет,
Злацень персень вон волочет.
Что желаешь, кумушка? ,
Девушка уговаривает Морозко: —"Не щелкай, Мороз, да не трескай, Мороз, я гола-боса, да без пояса".
Таких примеров из речи Коренной можно привести сотнями.
Репертуар П. Н. Коренной: "Горошина" (Смирнов, .Велик, ск., стр. 672, N2 251), "Лисица и волк" (А ф., вып. I, № 1), "Лисица, волк и масло" (Аф., вып. I, № 1), „Девушка и звери" (?) „Петух и курица" (Ончук.,№ 216), "Мертвые мужья" (?), "Три сестры купецкие"—(Ончук., ук. № 145), .Колобок" (Ончук. № 133) и друг.
Сказки П. Н. Коренной, записанные ее сыном, были изданы Петро­заводским Отделом Народного Образования в 1919 г., но настолько под­вергнуты литературной обработке, что записи потеряли большую часть своей ценности.

Петр Григорьевич Горшков.
 50 лет (д. Демидове Космозерской вол.). Рыбак, грамотен, но плохо. Женат, имеет 4-х детей.
Человек степенный, склонный подумать, к работе, видимо, не очень охоч. Больше всего занимается плетением сетей, в сущности — делом женским.
Рассказывает Горшков спокойно, медленно, с большими паузами на концах фраз, видимо желая, чтобы получше записали. Может быть поэтому речь его очень однообразна и монотонна. Ни прямую речь, ни диалог он не выделяет, и общее впечатление от его речи очень скучное и утоми­тельное.
Интересен он исключительно своим необычным репертуаром. П. Г. Горшков, внук известного певца былин — Павла Перфильевича Горшкова, который был хорошо грамотен, служил волостным писарем, часто ездил в город и очень любил литературу. Про себя он даже сочинил былину, которая начиналась так:
Я востер читать по грамоте, Я толков вести по памяти От Чернигова до Царьграда, От Царьграда до Белой Москвы, Нет вострей меня, начетистей.
По словам внука, у Павла Перфильевича была даже библиотечка. По всей вероятности содержание этих книг и „велось по памяти" в семье и перешло целиком к внуку. Вот почему Петр Григорьевич, почти совсем не зная народных сказок, подробно рассказывает содержание длин­нейших лубочных романов, как, например, „Францель Венециан", „Гуак" и друг..  И, видимо, эти или подобные произведения были настолько близки семье, что и Петр Григорьевич и младшие братья его, и неграмотный Миша, рассказывая их содержание, стараются придерживаться и книжного стиля: „И прекрасный рыцарь стал разъезжать по амфетеатру и делать обороты достойного в свете героя", „у прекрасного рыцаря щит был пробит насквозь, и он лишился всех чувств!" „Увидав прекрасную Роисевелу, Гуак почув­ствовал в сердце своем зажегшееся к ней пламя влечения и почувствовал себя сильно больным"! Королева Верауна пишет записку: „Я есть прекрасная амазонская принцесса, и если вы, любезный Гуак, питаете ко мне любовь, то поезжайте в амазонское королевство и просите руки моей, а я буду очень рада, потому что образ ваш постоянно трепещет перед глазами моими.
С другой стороны, так как в семье Горшковых сильна былинная традиция и сам Горшков знает и поет много былин, то и во „Фран­цель Венециан" и „Гуака" он вставляет былинные обороты. Богатырь Великосил раненый "пал как огромный дуб", у волшебника Жеонго конь попадается „травяной мешок"; когда рыцари сходятся, "как гром грянул перед тучей", „кони на коленка падают". Рыцарь в амфетеатре "кланяется на все четыре стороны, а царю в особину". У дворца богини Дианы конь привязывается "к столбу точеному, к кольцу золоченому" и т. п.
    
Репертуар П. Г. Горшкова: „Францель Венециан", „Гуак", „Про англий­ского лорда-Милорда" "Про Марцимериса', "Про Ивана-Царевича, Луко-пера-Царевича и Василья-Царевича" и др.

Маруся Рагозина
Совершенно своеобразный тип представляет собой девушка д. Дерегузово, Шуньгской волости, Маруся Рагозина, 16 лет. Она простая крестьянская девушка, но и внешний облик ее, и вся ее жизнь не имеют ничего общего с деревенским бытом. В 16 лет это — хрупкая маленькая девочка, никогда не знавшая крестьянской работы. Живет она в комнате, обставленной как в городских мещанских домах. Родители ее были до­вольно состоятельные люди, а девочка с детства болела острым малокро­вием и туберкулезом ноги. Они не заставляли ее работать и не понуждали ходить в школу. И она росла в полном одиночестве, не сходилась с дере­венскими ребятами, совсем отбилась от деревенской жизни. Сама выучи­лась читать, читала Золя, Пинкертона, Пушкина и Гоголя. От отца у нее осталась библиотечка Марксовских изданий, которая служит ей и сейчас. Отец ее умер, мать осталась без поддержки, она простая деревенская баба, работает как вол, чтобы поддержать дочь и 9-летнего сына.
Оторвавшаяся от своей среды, но замкнутая в ней, девушка произво­дит впечатление обреченной. Не имея возможности из-за болезни поддер­живать сношения со своими сверстниками, она знакомится и дружит со старушками, ходит в Шунга-бор, в великом посту слушает стихи и, обла­дая большой музыкальностью, запоминает их. Дома она постоянно на­певает про себя духовные стихи. Сейчас, когда духовные стихи забы­ваются и хранятся только в памяти немногочисленных стариков, когда молодежь знает их только по наслышке, эта девочка, обладающая боль­шим запасом духовных стихов и постоянно поющая их для себя — редкий и интересный факт.
К сожалению, мне удалось записать от нее только три сказки, но в двух из них она применяет интересный прием введения в сказку другого народного поэтического жанра.
В первую сказку она вводит причитание, причем посреди эпически-спокойного рассказа начинает причитать „голосом* на хороший старинный напев похоронных плачей. Сказка про "Горюшко". Девушка, обманутая Черновкой, просит Ивана-царевича, тоже обманом женатого на Черновке, привести ей куколку и булатный ножичек. Он привозит ей куколку, она усадила ее за стол: „И начала она ей рассказывать и начала она причи­тывать: ай, ты, куколка, да ты родимая, ай, стреслось со мной горе лютое, подкосилися мои ноженьки, опустилися мои рученьки, потускнели да мои гла-занки. Ай, жила я у родителя богатого, да ходила я к бабушке-задворенке, да не знала я горя лютого (следует рассказ обо всех событиях). А теперь только взять-ко мне булатный вострый ножичек, да заколоть мое ретивое сердечушко..." На этом причитание кончается. Во второй сказке — "Про Игральницу-грезу" — рассказывается, как мать решила заговорить нечистую силу, посещавшую ее сына, под видом любимой девушки. Она взяла „Девять пачек иголок, да понатыкала от порога до кровати острым концом вверх, приговаривая: "встала я перекрестясь, пошла помолясь из дверей в двери, из горницы в горницу. Как стоит бел-горюч камень, так да станут иголки, острым концом вверх, будут они жарче огня-пламени, страшней гаду клевучего, грезы, нечистой силы, да она от моего сына отступиласи, отсту­пилась да отказаласи. Закрестила их да зааминила".
Больше нам такого приема внедрения других жанров в сказку встре­чать не приходилось.
За исключением вышеуказанных моментов, рассказывает Рагозина ровным, спокойным, эпическим тоном.

 

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.