Русские вопленицы

Но есть и еще сторона в причитаниях, которую собиратель должен бы иметь в виду, но которая, однако ж, оставлена им без всякого внимания:
это сторона музыкальная, именно те народные мотивы и мелодии, в которых изливаются эти погребальные плачи. Изучение музыкальности народных голосований имело бы значение не для одного искусства: оно необходимо
повело бы к разъяснению самого народного песнотворчества и стихосложения, которые в своем течении всегда развиваются под непосредственным влиянием музыкальных мотивов и мелодий. Но, сознавая всю важность этой стороны собранных причитаний, мы должны сознаться, что по отсутствию музыкальной подготовки сами по себе не могли уловить эти мелодии и переложить их на ноты; с другой стороны, не могли воспользоваться и помощью окружающей среды в этом отношении. Нельзя сказать, чтобы в Петрозаводске, где записана большая часть причитаний, не было людей, которые бы занимались музыкой: но это делается только в силу обычая и для практических целей:
мы не встретили там живой души, которая носила бы истинную преданность этому искусству и стремилась стать выше той ступени развития, на которой позволяет остановиться сила обычая. Поэтому наши замечания о музыкальной стороне причитаний должны ограничиться немногими словами и общими, неопределенными выражениями.
Напевы погребальных плачей, собранных в Олонецкой губернии, резко отличаются как от свадебных голосований, так и от обычных в других местах надмогильных всхлипываний и рыданий. Мотивы их очень просты, тихи и заунывны; глубокая древность их дает чувствовать себя  непосредственно, особенно в плачах Ирины Федосовой. Пение ее вращается на трех, четырех нотах, но оно поражает оригинальностию переходов.
В стихах, состоящих из 12 и 13 слогов, при пении последние два слога отсекаются и, так сказать, замирают на устах.

ИРИНА ФЕДОСОВА  >>>

АННА ПЕРВЕНЦЕВА
Живет она на своей родине в Кулгальском приходе Пудожского уезда.
Отец ее Михаил Федоров служил здесь священником и умер три года тому назад; мать Степанида Васильевна жива и до сих пор; в семействе у них было семь дочерей и шесть сыновей; Анна Первенцева — росту среднего, хлопотливая, деятельная и рьяная, с четырнадцати лет стала заниматься  хозяйством. Как старшей из сестер ей поручали обыкновенно наблюдать за прочими рабочими и в случае надобности приучать их к труду; поэтому она привыкла властвовать, требует, чтобы всё делалось на ее лад и гордится, когда домогается исполнения желаний; в противном случае раздражается и
всегда готова прочитать «сердитую мораль» тем, кто ее не хочет слушать.
Причитать научилась она на погосте, где каждый воскресный и  праздничный день слышатся причеты родных над умершими.

МАРЬЯ ФЕДОРОВА
Родом эта вопленица из Каргополя, дочь дьякона, с десяти лет занималась рукодельем и заработанные деньги употребляла большей частию на  содержание братьев в училище и семинарии. Шьет она ризы, стихари, духовное и крестьянское платье. Крута она, но не злопамятна. Замуж вышла тридцати трех лет, в 1864 году, за архангельского станционного смотрителя Якова Федорова, который в настоящее время состоит приемщиком в повенецкой почтовой конторе. Причитать научилась она от одной старой вопленицы, которая по бедности имела приют в доме ее родителей.

АННА ЛАЗОРИХА
В минувшем 1870 году я был на родине в Новгородской губернии, в Череповском уезде; оказывается, что и здесь есть еще плакальщицы,  известные целым волостям своими умильными причитаниями. К сожалению, по причине своего нездоровья я не мог видеться с ними и ограничился  записыванием плачей от одной малоизвестной плакальщицы, которая живет на самом месте моей родины — в селе Логинове, именно от Анны Лазорихи. Она — женщина росту среднего, шестидесяти лет; отец ее — крестьянин Егор Петров из Еляхина, за Новинками; мать — Авдотья Петровна; в семье было еще три сестры и семь братьев. Но пусть далее рассказывает сама:
Молодая была я — ой, какая весёлая; думала, что и не отстать от писен, али и бус не скинуть с шеи; писен знала больше ста, и теперь которые-тко знаю. Была я в браковках — меньшую сестру замуж отдали;
в Логиново просватали нехотя — барин Андриян Хлебников силой сюда отдал, жених нелюбой; в семье, куда отдали, была ватага — двадцать человек.
Всё в горе живу: с тринадцати лет ходила на барщину — больше двадцати пяти годов; помаялась в сытость; бывало, на неделю себе хлеба неси, а на белой двор придёшь — стоит розга; одинова стегали — пришла на обед; зимой тоже все на барина работали; угольные ямы делали, все в нужде жили; в полночь стану перед божницей и всё молюсь да молюсь:
«Отнеси нас, Господи, от этого житья». Четырнадцать годов, как умер хозяин; три сына осталось, Федор — в Питере теперь, в три года посылал деньги, а тут — ни письма, ни грамотки; Еканор да Роман; первой уж оцень проворной, самоучкой всему выучился — и читать, и писать, мастер на всё; а теперь я живу кое-как, всё о нем сухочуся; только когда усну, забуду; сказали мне добрые люди: свечку поставь, говорят, на вынос, — сжалохнётся сын, или в трех церквах подай за упокой. Не мучит работа, а сушит забота. Всё в беде живу, на том свете што будет? Хоть бы на том свете какую-либо радость Бог далі Живу, бьюсь, иное и развоюся да думаю, хоть смерть то бы скорее по меня шла; обо всём печалюся,
зимой и дрова-то сама возила на дровеньках; молюсь за царя и всё священство, сколько есть на свете, за любящих, за нищих и бедных и за всё страдное крестьянство.

КЛАВДИЯ МАМОНОВА
Крестьянка села Твердилова Калязинского уезда Тверской губернии.
По рассказам ее, она с девяти лет пошла в поле, жала, косила, молотила; дома пряла, и ткала, и с ребятами нянчилась, любила на беседы ходить и песни петь. Девятнадцати лет замуж вышла не за чаянного жениха он уж, говорит, был с женой, как я в девках сидела; вышла за вдовца, так себе не за любова, жила с ним двенадцать лет «не из избы, не в
избу», пил он очень — ни днем, ни ночью покою не было; вот уж шесть лет, как овдовела; четырех дочерей принесла, а живая одна. Причитать выучилась в своей деревне — еще в девках. «Указная дорога, — говорила
она, — о ком как плакать; плаканье плаканью разнога и не на тот голос;
словами причетов не скажешь, а в голосе — где што берется: и складнее, и жалобнее; сколько, бывало, не плачешь, а все останется». Теперь эта женщина живет в Москве.

Русские вопленицы

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.