ГлавнаяАрхивФольклор Олонецкой губернииФольклор населения Олонецкой губернии- Причитания

Фольклор населения Олонецкой губернии- ПричитанияЭта своеобразная форма устного народного творчества почти не знакома современному городскому жителю, да и не в каждом селе или деревне Карелии сегодня можно услышать причитания. Поэтому выпуск сборника карель­ских причитаний был значительным событием в культур­ной и научной жизни республики. Составители сборника научные сотрудники сектора фольклора Института ЯЛИ Карельского филиала АН СССР А. С. Степанова и Т. А. Коски познакомили нас с этим интересным и мало­известным творчеством народа, показали его обрядово-религиозную и художественную стороны, представили нам таких замечательных мастеров причети, как М. М. Хотеева из Калевалы, А. М. Михкалева из Падан, А. Ф. Ники­форова из Вохтозера, Е. Н. Галактионова из Видлицы и др. Читая сборник, мы открываем для себя мощный пласт древней народной культуры, в которой сохранились следы верований разных исторических эпох: остатки язы­ческих представлений и христианские напластования.

Ой вы, находящиеся у сущих прародителей Двуродимые милые ангельские милости, Придите-ка встречать старшего из нашей стаи. Поглядите-ка, ведь к дорогим прародителям Старшего из нашей стаи провожаю.
Ой, горемычные, если его узнаете,
И если будут на том свете
Собаки Туони на него лаять,
Так может, вы, горькие, признаете его тогда.

Завороженные ритмом, глухим, неясным смыслом фраз, мы пока только интуитивно чувствуем, что это поэзия - великая, древняя и очень человечная, печальный крик ра­неного сердца. И только потом, следуя за комментариями специалиста, начинаем понимать горький смысл услышан­ного.
Плачи возникли в далекой древности, и выполняли они вполне определенные религиозно-магические функции. Су­ществует немало свидетельств об их бытовании в Киев­ской Руси Ярким примером может служить плач Яро­славны в «Слове о полку Игореве». Плачи фиксирова­ли все этапы некроритуала - фиксацию смерти, оповеще­ние окружающих, изготовление гроба и внесение его в дом, вынос умершего из дома, опускание в могилу и т. д. Неистовые плачи были, конечно, выражением горя. Но и здесь народная традиция регламентировала, когда и о чем плакать. В русских плачах, оплакивая смерть чело­века, вопленница рисует образ этой «злодейки-душегубицы», осиротившей семью. Смерть уподобляется «птице по-скакучей», что тихо подкрадывается к человеку.

Исследователи справедливо замечают, что тема смер­ти в народных плачах противоположна христианским представлениям. Это «не вестник покоя и радости, как рисует ее христианство, а заклятый враг человечества»2. Да и страна мертвых совсем не соответствует традицион­ной картине христианского рая и ада. Догма же о загроб­ном воздаянии никак не проявляется в плачах. Поэтому церковь, естественно, осуждала причитания.

В плачах отчетливо прослеживается культ мертвых, в основе которого лежит вера в бессмертную душу: уми­рает только тело, душа остается живой и будет вредить или помогать оставшимся на земле. Живые должны поза­ботиться, чтобы определить наилучшим образом душу в специальный мир мертвых - страну Туони (Туонела), чтобы там ее встретили, помогли, устроили. Плачи вы­полняют эту магическую функцию. «При помощи причети общаются с усопшим. Посредством плача оповещают жителей Туонелы о прибытии (умершего, обращаются к ранее умершим родственникам с просьбой встретить его в новом для него мире «с зажженными восковыми све­чами», «приготовить медные ступеньки» и т. д., просят принять под свою опеку»,- поясняет А. С. Степанова в комментариях к «Причитаниям», поэтому, должно быть, пожилые люди перед смертью просят исполнить на похо­ронах хотя бы одну причеть.

Весь похоронный ритуал был направлен на то, чтобы обезопасить живых от мстительности умершего. Но это одна сторона явления. В плачах в неразрывное целое сплелись мистические и нравственные представления на­рода. Плач был выражением истинного горя. В нем пла­кальщица, по словам Е. В. Барсова, «объявляет во все­услышание нужды осиротевших и указывает окружающим на нравственный долг поддержки, она поведает нравствен­ные правила жизни...»

Нравственное развитие народа имело четкую установ­ку на оценку жизненных заслуг умершего. Плачи были бытовым некрологом, который поднимал жизнь человека на высокую социальную высоту, что также не могло нра­виться церкви, ибо земная жизнь человека, как утверждает христианство, всего лишь приготовление к небесной. Для нас, наследников народной культуры, этот факт причети важен уже потому, что похоронная обрядность настоящего' времени никак не отвечает ни эмоциональным, ни нрав­ственным запросам общества и личности. Оценка заслуг умершего, разработка высокоэмоционального некроритуала нужны прежде всего живым. Это конкретный акт внима­ния к человеку.

Многое из архаического содержания причети забылось народной памятью. И настолько, что только научный ана­лиз оказался способным выявить первоначальный смысл поэтических формул. Что это за «двуродимые ангельские милости», или «старший из нашей стаи»? Оказывается, нельзя было называть покойного умершим, нельзя вы­являть степень родства с ним. Табу слов. Великий маги­ческий принцип древности. Всем словам, которые нельзя было произносить,
Но нам интересно не только мифологическое содержа­ние плачей. Нельзя забывать и о поэтической стороне явления. Утратив свое магическое значение, плачи превра­тились в поэзию семейной скорби. Именно скорбная взвол­нованность исполнительниц помогала им отбирать из тра­диционного фонда формул наиболее выразительные поэти­ческие средства. Это позволило К. В. Чистову сказать, что «поэтическая система причети связана вовсе не с магической стороной обряда... а с потребностью горюющей вы­разить свои скорбные чувства»

Плачи Ирины Андреевны Федосовой несли в себе печаль детей, потерявших родителей, жен, оставшихся без мужей, и мужей — без жен, родных и близких, потерявших кормильца, друга, односельчанина. Она умела в образах, издревле повторяемых, передать искреннее чувство утраты.

Плачет вдова:

Укатилось красное солнышко
За горы оно да за высокие,
За лесушки оно да за дремучие,
За облачка оно да за ходячие,
За часты звезды да подвосточные,
Покидат меня, победную головушку...
Оставлят меня, горюшу горе горькую,
На веки-то меня да вековечные.
Худо будет детям без покинувшего их родителя:
Будут по миру оны да ведь скитатися,
Будет уличка - ходить да не широкая,
Путь-дороженька вот им да не торнешенька;
Без своего родителя, без батюшка,
Приизвиются-то буйны на них ветрушки,
И набаются-то добры про них людушки...
Федосова умела рассказывать о тех хороших делах, которые оставил в памяти своих односельчан покойный. О старосте:
Он не плут был до вас, не лиходейничек,
Соболезновал об обчестве собраном,
Он стоял по вам стеной да городовой
От этых мировых да злых посредников...
Нет заступушки у вас, нет заборонушки...

Так она описывает «наеховшего» чиновника (посредника):

Как найдет (наедет) мировой когда посредничек,

Как заглянет во избу да он во земскую.

Не творит да тут Исусовой молитовки,

Не кладет да он креста-то по-писаному...

Да он так же над крестьянством надрыкается,

Быдто вроде человек как некрещеной.

Он затопае ногама во дубовый пол.

Он захлопае рукама о кленовой стул,

Он в походню по покоям запохаживае,

Точно вихарь во чистом поле полетывае,

Быдто зверь да во темном лесу покрикивав...

Вот как плачет дочь по своему отцу (со слов М.Васильевой, с. Карачарово, Владимирский уезд):

Родимый мой батюшка! Что ты так крепко спишь,

Спишь, не проснешься? Недолго тебе у нас в гостях гостить. Не год и не неделюшку — Последний тебе часок со минуточкой.

Куда это ты от нас собираешься? В какую дальнюю путь-дороженьку?

Откуда нам тебя ждать будет, Откудова глядеть будет, выглядывать?

С восходу ли нам красна солнышка, С закату ли нам светла месяца? Ждать-то нам тебя не дождаться, Глядеть-то нам тебя не доглядеться...

Нигде нам тебя не видывать, Нигде нам про тебя не слыхивать. Хорошо ли мы тебе построили крепкий дом. Без окошечек, без хрустальных стеклышек?

Не будет тебе из него выезда, Не будет тебе из него выхода. Ты уляжешь с ним во могилушке, Под сырым песком да под камушком.

// Олонецкие губернские ведомости. 1890. Причитания карельских плакальщиц
 
Дочь, плачущая над телом отца, может вспоминать так:

Как  мы жили за тобой-то, сударь батюшко!
По плечюшкам нам были платьица ушиты, да улажены,
И по ноженькам обуточка снаряжена,
И по ручюшкам рукавочки.

Или почему сестра, плача по брате, говорит, сравнивая его с кудрявой рябинушкой, с зрелой ягодкой:

Как пойду-то, я кручинная головушка,
На гульбища, на прокладища,
На тихи смирны беседушки,
Во толпу да молодецкую.

Сестра же, оплакивая свою сестру  поет:

Как ходили мы с тобой, белая лебедушка,
По изюмныя по красныя по ягодки,
Мы ходили-красовалися,
Мы гуляли-ликовалися!
И мы пели с тобой жалкия песенки
И звеселяли свою младую головушку,
Удобряли свою вольную волюшку
По лугам да сенокосныим,
По муравныим по поженкам!
Приходили мы, кручинныя головушки,
В тепловитое гнездышко,
Ко своей-то родители ко матушке
Ко своему сердечному желаньицу.
Мы пришли да не боялися,
Мы пошли да не сказалися
Своим-то желанныим родителям…
Как ты пойдешь, моя сестрица родимая,
Моя белая лебедушка,
По изюмныя по красныя по ягодки,
Так спамятуй меня, сестрица родимая!
Как вы пойдете по ивански по винички,
Вы оставьте-то лядиночку веничков нерезаных,
Клочек изюмных красных ягод небраныих,
И все мне-ка вы оставьте, кручинной головушке!
Нынче как-то я стану жить, кручинна головушка.
Как стоснется, стоскуется мое сердечушко
По родимой по сторонушке,
По тебе, моя сестра родимая!

Причитанье матери над дочерью и сыном. Заплачка над сыном носит на себе тот же характер, как и приведенныя выше причитанья: мать тоскует над телом  сына, но вместе с тем помнит, что еще чувствительнее делается ея потеря от того, что не стало поддержки в семье, некому работать в поле,   и для нас понятна  и естественна эта мысль северной крестьянки: которая безсильна пред тяжким трудом обработывания глинистой или песчаной земли, дающей бедный урожай даже в  теплое и долгое лето. Мать-Олончанка можетъ говорить:

Я надеялась на тебя, мое сердечное, родимое дитятко,
Что будут от тебя довольныя хлебушки,
И будет-то от тебя, мое рожоное, сердечное дитятко,
Крепкая заборонушка.
И легка переменушка
На крестьянской на работушке.

За то плачь матери над дочерью дышет всею нежностью родительскаго чувства и ея горести:

Моя ты белая лебедушка,
Мое ты рожоное, сердечное дитятко!
Я не приходила к тебе, белая лебедушка,
По утрушку ранешенько,
Ко твоему-то крутому, ко складному сголовьицу,
Не будила тебя, белая лебедушка,
Поутрушку ранешенько,
Не тревожила тебя на крестьянскую работушку,
Не положена ты была, белая лебедушка,
На гумно да замолотчицею,
Во избу да водоносчичкой,
Во поздны во доельщички,
На дворе да во коровнички.
Я работушкой тебя не загрузила,
Я словечушком тебя не нагрубила.
Не судьяча-ко, моя белая лебедушка,
На меня ты на кручинную головушку.
Я все-то угождала твою вольную волюшку
И содержала твою-то красотушку
На твоем на белоемъ на личюшке.
Видно знало, да видно ведало
Мое ретивое сердечушко,
Что разлучится со твоей со вольной со волюшкой
Не в кору да не во время!...
Нынче как-то я стану жить
Без тебя, белая лебедушка,
Без тебя, мое сердечное, рожоное дитятко?
Нынче после твоего бываньица,
После девья возрастаньица,
Ошибать стане меня тошная тоскочюшка;
Как я выйду на широку на улицу,
На крутой да красен бережок,
Я приглядать стану твоей вольной волюшки,
Как близко у того крутаго краснаго бережка,
Так прибирать буду твою вольную волюшку
Сероплавной утушкой,
Ежели во темном во лесочку –
Так прибирать буду упалым малым заюшком,
А во чистомъ поле – самолетной малой птиченькой.
Так я кручиная головушка
Останусь от рожоных от детушек
Една да единешенька,
Как рыбушка во сеточке
И как птиченька во клеточке.

Заплачка на могиле отца. // Олонецкие губернские ведомости. 1868. № 45.
 
Этнографическіе Матеріалы.

Приклонись буйна головушка
Ко любимой могилушке —
Ко кормильцу свету-батюшку.
Вы сповейте ветры буйные
Со низовой со сторонушки;
Разнесите ветры буйные
Все пески сыпучие,
Все камешки катучие!
Разступись-ко мать-сыра земля!
Расколись-ко дубова доска!
Размахнитесь белы саваны!
Уж вы, ангелы-архангелы,
Опуститесь с неба на землю;
Вы кладите свету-батюшку
Во белы груди — здыханьицо,
Во ясны очи — гляденьицо!
Погляди, кормилец-батюшко:
Не березонька шатается,
Не кудрявая свивается,
А свивается, шатается
Твое мило горе-дитятко.
Я пришла горюшка горькая,
Пораздиятъ великой кручинушки:
Без тебя, кормилец-батюшко,
Приоветъ ветры буйные
И приосудятъ люди добрые.
Ты оставил меня, батюшко,
Не во пору, не во время —
Середи веку молодаго;
Ты оставил, кормилец батюшко,
Не по силушке работушку.
Уж как пойду я то, бедная,
На любовную работушку
Одна да единешенька, —
Зажупят косаты ластушки
На кудрявых березоньках:
Подойду тогда я, бедная,
Ко косатым своим ластушкам —
Поразвиять своей кручинушки;
Сяду под кудрявую березоньку,
Пораздию свою великую заботушку.

Как пойдут-то люди добрые,
Все крещены православные
На любовную работушку
Со кормильцам светамъ-батюшкам,
Со желанным родителям; -
А уж я-то пойду, бедная,
Одна да единешенька,
Без кормильца света-батюшка,
Без желаннаго родителя;
Обомре у меня сердеченько -
Нет у меня надежиньки,
Ни великой уборонушки!
Уж пойду-то я, бедная,
По годовым частым праздничкам -
Неучесана головушка,
Не укатана рубашечка,
Не обуты резвы ноженьки,
Не одеты узки плечиньки,
Без тебя, родитель батюшко!
И учесана головушка -
Да нетонь есте глашенько;
Хоть уплетена руса коса -
Да нетонь есте крашенько.
Не дай же, Боже-Господи,
Чиста поля - без кустышка,
Синя моря - без камешка,
Красной девицы - без батюшка,
Без желаннаго родителя:
Приосудя люди добрые,
Все соседи порядовные,
Все соседски малы детушки
Безпоранну (?) серотинушку.

 

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.