ГлавнаяАрхивЭтнография Олонецкой губернииЭтнография карелького края (Олонецкой губернии)

Этнография карелького края

Лесков Н. Доклад о поездке в Олонецкую губернию летом 1892 г.
// Живая старина. 1893. Вып. 3. С. 432 – 436.

Докладъ о поездке въ Олонецкую губернію летомъ 1892 года.

Весной нынешняго года, в последних числах мая месяца, я, м. гг., получил поручение от Императорскаго Географическаго Общества — заняться во время летних  каникул собираниемъ материаловъ по этнографии корельскаго края. Такое предложение общества как раз совпало с моим искренним желаниемъ поработать, что-нибудь  сделать полезное корельскому родному краю. В первых числах июня я уже был в Святозере, корельском селе Петрозаводскаго уезда, и с охотою принялся за работу,  — наблюдая за всеми сторонами жизни кореляка. Жизнь кореляка, не смотря на усиливающееся с каждым годом влияние соседей — русских, до сих пор представляет  еще очень много оригинальнаго, своеобразнаго, такого, что присуще только ей одной. Особенно много этого оригинальнаго в тех обрядах и обычаях, которыми  обставляются важнейшие моменты в жизни кореляка: в обрядах свадебных, погребадьных, крестильных и др.
Свадьбы в кореле происходятъ большею частью или осенью — до Филипова поста, или в Рождественском межговенье. Выбор такого времени — вполне понятен.  Относительная свобода от работ и домашних занятий, некоторая зажиточность крестьян в это время — все это обусловливаетъ выбор такого времени для заключения  браков. — Колдуны и колдуньи на корельской свадьбе занимаютъ первое место. С колдуньей невеста ходит в баню, колдунья одевает ее к венцу; и каких только, каких  наговоров и суеверных обрядов не совершается при этом... Вода, которой умывается в бане невеста, идет ва приготовление теста, из котораго потом пекутся пироги  для жениха; невеста одевается к венцу в чулане и стоит при этом на разостланной овечьей шкуре мехом вверх, на пиле и наточенном топоре. При входе в церковь, у  нея поднимаются подолы платья чуть ли не до колен, чтобы они как-нибудь не коснулись церковнаго порога (чтобы от этого у невесты не было чирьев на теле). Стоя  под венцем, она держитъ меж грудями пироги, которые потом съедает в мужнином доме, чтобы не скучать, не тосковать по родителям. В доме жениха, после венчания,  сажают молодых на печку и кормят брусникой или молоком.
Этнография карелького края  (Олонецкой губернии) Много таких же суеверных обрядов совершается и при погребении и крещении. В гробе для мертвеца прорезывается отверстие, вставляется стекло и делается что-то в  роде маленькаго окошечка; в изголовье покойника кладутъ веничные листья и стружки; в могильную яму, прежде чем опустить гроб, бросаютъ монету — откупают  землю. В сороковой день после погребения — «мустайжед» — устраивается по покойнике «веро» — поминальный обед. Священнослужителей, идущих на обед,  встречают с подушкой на голове и на печке, в доме, помещают для покойника целыя груды пирогов. В отворенное окно опускают конец полотенца и тем устраивают путь  для умершаго.
При совершении таинства крещения, родители крещаемаго не присутствуют в общей комнате, чтобы дитя от этого не стало плакать по ночам; при погружении в купель  младенца, обращают внимание на положение его тела: протянутыя ноги к смерти, поджатыя и несколько скорченныя к жизни. Отрезанная пуповина прячется в такое  место, где ее никто не имел бы возможности пошевелить; «лийкутид лапсэн нябан, разсуждаетъ корелякъ, лійкутидъ haнэнъ міеленъ» — «крянулъ пуповину младенца —  крянулъ его ум», сделалъ его навек сумасшедшим.
И в повседневной жизни кореляка есть много любопытнаго, заслуживающаго внимания. Утром кореляк встает часа 2 — 3 и первым делом, по пробуждении, съедает  пясть муки или кусочек хлеба. «Зачемъ это делаешь, Пеккое» спрашиваю я одного такого крестьянина: «Привычка что ли у тебя такая» — Нет не привычка, а это  средство обезопасить себя от действий «паhалайпэ» — дьявола; безъ «пюhяллядъ» — без предварительнаго принятия пищи опасно выходить на воздух — «илмалэ»;  «паhалайнэ» можетъ послать болезнь «нэнa». Отправился кореляк рыбу удить в ламбу (лесное озерко) — заметили его соседи, не быть удаче. Попил из леснаго  колодца воды, подумал тут же что-нибудь недоброе — глядишь и нажил себе зоб на шею или боль в желудке. Заблудился вечеромъ в лесу, идя домой, проплутал дня  два, три, — на «худых следах» был (паhуойль дялгил), на следах «метчaлaйнэ» — лесовика. Купался в лесном озере, забрел на глубину, едва не утонул — всем  разсказывает, что у водянника в «кобрах» — пясти был, ощущал его холодное шерстнатое тело и ясно видел его, как видитъ теперь своих соседей.
Заболела корова, опаршивела от худой, голодной пищи — «муа-hардій» — дворовый не взлюбил; везде у него суеверная подкладка, всюду привнесение элемента  нечистой силы: кеhно, паhалайнэ, метчалайнэ, ведэhинэ, муа-hардій.
Самая молодежь корельская и все ея удовольствия как-то отличны от забав молодежи русских сел и деревень. Какая-то вялостъ, холодность, постоянная застенчивость  — отличительныя черты корельских парней и девушек. Вы не услышите от них ни разудалой песни, остроумной шутки и веселых прибауток; никогда не увидите у них  ухарской бойкой кадрили и жаркаго выражения взаимных чувств. Как-то все делается у них сосредоточенно-холодно, методически-размеренно... Самое веселое время  для корельской молодежи — это святки, маслянница и «віaндuoйдъ»  ) — время от Иванова дня до Петрова дни. Святки для нея время желанное, с нетерпением  ожидаемое чуть ли не с самой осени. На кануне Рождества начинаются святочныя гаданья. Собирается компания парней и девушек, делает в складчину «пряженые»  пироги и, закусив ими, идут слушат «сuндuдъ»; слушают под окнами домов, на перекрестках дорог, на церковном крыльце, на кладбище, в ригах и банях. Вот в морозную  лунную ночь крадется группа молодежи за село, на перекресток дорог. Все соблюдают строжайшее молчание, боясь смехом и говором оскорбить «великаго сuндu».  Отыскали место, очертились сковородником, стали спинами друг к другу и внимательно слушают. Из села несутся далекие, неясные звуки: то тихо звякнет колокольчик,  то залает собака, то расходившийся дедушка—мороз щелкнет в угол крестьянской избы; — все это суеверно-настроенными слушателями объясняется по своему:  болезненной Огуой (Агафье) слышалось тесанье досок — значитъ умирать ей в эту зиму; Маччи
(Матеей), здоровенный детина 21 года, слышалъ ружейные выстрелы — не миновать ему тяжелой солдатской службы; Катти (Катерина) слышала звон колокольчиков  скоро, должно быть, будут к ней женихи...
Способов узнать своего суженаго — существует очень много: девушки одевают в полночь на шею хомут, садятся под стол и ждут своего будущаго жениха; ложатся на  печку с зеркалом в руках, запирают на всю ночь косу на замок, меряют сапогом пол, ходят с лучиной на проруб, мочат её там и потом, придя в избу, зажигают... и многое  множество — других средств и способов. Маскированье и «беседа» (е — следуеть произносить какъ ё) усиливаютъ святочное веселье. Вывороченная на изнанку шуба  или рваный кафтан, большие, стоптанные катанцы или сапоги-кеньги и опущенный на глаза платок — вот и весь незамысловатый костюм кореляка «смуута». Вечер до  поздней ночи проводится на беседе: здесь танцуют — кадриль, лянсье, совдино-чоукку, а в старину — шина и касарейку: песни поются исключительно русския, но так  исковерканныя, что трудно было бы уловить в них какой-нибудь смысл или значение: «доцумери, доцумери — показался ден малин, денъ малина — коротина, на один  часочик; теперь моды при часах, котикова шапки... Меня милой не узнал прямо доктору послал; доктор улица девица стала спрашивати; танцы—пляски на каляски буду  радость веселитъ я глазаленькой, голосок — соловей, из себе картина...»
Время «віaндuoйд» — дорогое время для женскаго пола и в особенности для девушек. В это время корельския бабы приносят из лесу верес и ольховые листья для  паренья молочных горшков, ломают березовыя ветви для веников и сбирают целебныя травы и цветы. Аптека кореляка — не богата медикаментами и приспособлена  для лечения самых простых — «мужицких» болезней: «равда-hейнэ» — останавливает кровь при урезах; «урчой-hейнэ» — годится при разстройстве желудка; «кувзи- лехти» — от чесотки, «айлазъ-hейнэ» — от колотья и друг... Но особенно, говорю, дорого время «віaндуoйд» для девушек. На кануне Иванова дня они идут  в лес и  кладут в ржаныя поля — полотенце, мыло и серебрянную монету. В ночь на Петров день все это берется обратно и становится прекрасным средством — «ностай  лемби» — пустить о себе в народе хорошую молву, — понравиться любому парню. При умывании — монету опускают в воду, и девушка моется тем  мылом, утирается  тем полотенцем, которыя лежали все время «віaндуoйд» в поле. — Чтобы пустить «лемби» — существует еще другое средство — это купанье во ржи. Представьте себе  теплую июньскую ночь, с нежньм запахом распустившихся цветов; в поле, в росистой ржи, как русалки, прыгают, скачут, валяются — девушки, совершенно нагия... Куда  девались их постоянная застенчивость н стыдливость, заставляющия нередко краснеть их до корней волосъ?!.. Все забыто, лишь бы  «лемби-ностай» — пустить  хорошую молву...
Такова в кратких чертах жизнь кореляка с его горем и радостью, печалями и весельем... И она-то служила мне предметом наблюденій. Я записывал все, что только  замечал в ней — любопытнаго и оригинальнаго: в обрядах, обычаях, верованияхъ и речи, — записывал частию, наблюдая непосредственно сам за жизнью корела, а  частию и по разсказам стариков и старух-разсказчиц. Так, в Святозере, при помощи такой старушки, я с подробностями записал свадебные обычаи с причитаньями,  погребальные обряды, обряды «мустайжед», — т. е. сороковаго поминальнаго дня, и несколько способов — присушить парня к девке. В средних числах июня я вышел  из Святозера и направился на северо-запад Петрозаводскаго уезда, по направлению къ Финляндии. В селе Пряже (Петрозаводскаго уез.) мало нашел заслуживающаго  внимания. Это село, не смотря на большое число жителей, почти лишено своего оригинальнаго, собственно-корельскаго: здесь нет ни сказочников, ни старух- причитальщиц, не сохранилось ни старинных национальных корельских обычаев, — все постепенно заменено «мещанским, вульгарно-русским», идущим широким  течениемъ из Петрозаводска... Самый говор Пряжинцев — особый говор, отличающийся от речи других кореляков, и сильно испещренный русскими словами (церковь  — черков; крыша — кровля...)... Эта особенность говора дала мне повод — обратить внимание на речь кореляков, — и отчасти послужила побуждением — составить  словарь корельскаго языка... В Сямозере (Saamjarwi) — побывал на «руочин-саари» и осмотрел шведскую могилу; выслушал несколько сказок от местных жителей и  записал десяток—другой корельских загадок. Пребывание в деревне Проккойла — было несколько
удачнее. Одна местная крестьянка разсказала мне обо всех обрядах — свадебных и погребальных, которые, впрочем, ничем не отличаются от Святозерских; пропела   «голосом» несколько свадебных причитаній, сказала сказку и сообщила несколько загадок и пословиц. В с. Вешкелицах (вези-кюля), находящемся в нескольких верстах  от финской границы, заметно уже влияние Финляндии. Здесь нет уже таких кучных сел, какия встречаются в восточной и северо-восточной кореле, каждые два три  домика стоят наедине и составляют деревню с особым именем (Ахпой-Микки, Лёбoйнэ). Говор здесь более или менее — чисто корельский, без заметной примеси слов  русских; встречаются только иногда слова финския. Одежда местных жителей очень похожа на финскую. Визитка из серой домотканной шерстянной материи; у каждаго  на ремне нож в кожанных ножнах, и частенько встречается — рубашка, заправленная в брюки. Мое пребывание в Вешкелицах совпало с временем «віaндуoйд». При  содействии местнаго учителя (М. А. Никольскаго) я узнал от некоторых местных жителей — как проводится здесь молодежью это время, какие существуют способы  «ностай лемби» — пустить в людях хорошую молву, познакомился с некоторыми святочными гаданьями и выслушал несколько разсказов о «паганъ нэнa» — о  действияхъ нечистой силы...
Из Вешкелниц мой путь лежал обратно в Святозеро, чрез Салменицы (Салменъ-нишка). В с. Салменицах я не застал почти никого дома: весь народ, даже
старые и малые—были в лесу, работали на пожнях. К моему счастию, у местнаго священника оказалась служанкой — одна бойкая старушка из местных крестьянок, и  она то мне сообщила полсотни одних загадок и несколько примет и наговоров на счет домашняго скота. Дорогой в Святозеро я зашел в одну неболшую деревеньку  Киндазъ-Рукавица. Почему-то жители этой деревни служат предметом постоянных насмешек соседей-кореляков; о них ходитъ много всяких анекдотов, напоминающих  отчасти пошехонские разсказы. Был, разсказывают, один киндасовец на охоте; приходит домой и говорит своим семейным, что в «куопе» — яме, куда на зиму кладутъ  репу, видел сто зайцев. — «Полно врать, замечают ему родственники, откуда взялось такое множество зайцев...?» — Ну не сто, так 50 да все таки было... «А откуда 50- то, да еще и в «куопе?» — Ну, не 50 — так десять хоть было...» — «Ну да и то очень сомнительно»... — Ну, если не десять, — так один хоть да был... «Да былъ ли хоть  один-то...?» — Так что-же тогда шуршало в яме?...

Или еще другой разсказ: Наступаетъ праздник Крещения Господня — Ведэристэ. Киндасовцы в прежние годы на этот праздник постоянно ходили на свой погост — в  Пряжу, а тут почему-то вздумали устроить иордань у себя дома: «не пойдемте, братцы, на иордань в Пряжу, разсуждают киндасовцы на кануне праздника, не стоит  ходить туда; река у насъ есть своя, икон в часовне много, такой можно иордань смастерить, что любо...» Покричали, потолковали, и все согласились устроить иордань  дома. На другой день, в самый праздник Крещенья, рано утром сделали на реке большую прорубь, и торжественно с иконами на груди народ повалил из часовни на  иордань. Мороз был в тот день трескучий; руки мерзли даже в рукавицах. Вотъ один крестьянин держитъ на груди большую икону «пuha Ведoй» — св. Введение... Руки у  него от холода посинели, окоченели, и сам он не чувствует, как икона постепенно соскальзывает, соскальзываетъ и, наконец, бултыхнулась в Іирдань... Сильным  течениемъ реки икону тотчас-же подхватило и унесло под лед. Между киндасовцами началась тревога: ах «нюнню суугъ» — реnіs іn оs «nuha-Ведoй» в воду пала!..  Притащили из деревни невод, запустили его по течению ниже иорданской проруби, вытащили — глядят кусокъ льду... «Да это должно быть и есть «nuha-Ведoй» —  сдогадались киндасовцы и торжественно понесли льдину на печку в дом часовеннаго старосты: пока обедаем, мол, «nuha-Ведoй» темъ временем на печке и оттает:..  Сидят киндасовцы обедают, едят праздничные пироги... «А подика ты, Микко, посмотри, что «nuha-Ведoй делает на печке», посылают одного из своих товарищей  справиться на счетъ иконы. Микко поднимается из-за стола, лезет на печку и оттуда с священным трепетом сообщаетъ: «А, «нюнню суугъ» — реnіs іn оs «nuha-Ведoй» то,  братцы, сбежала, только мочи немножко на печку брызнула»...
По возвращении в Святозеро, чрез несколько времени я снова отправился в путь — по направлению къ Олонцу... Дошел до Кескозера (Кескуой-Ярви) и, по случаю  болезни, должен был возвратиться обратно в Святозеро... В Кескозере мне случилось видеть раздел братьев. Раздел был полюбовный и происходил мирно, без крика  и спору, без присутствия сельских властей. Старший брат, широкобородый, плечистый мужик принес из «перти-айтэ» — домоваго чулана (в отличие от «пелдо-айтэ»— чулан на поле) ржаной хлеб, положил его на стол, засветил восковую свечу пред иконами, — и оба брата с семьями стали на молитву. Потом, после молитвы, братья  поцеловались, и старшій, отрезав ножом половину хлеба, отдал её брату... И затем начался самый раздел имения: старший братъ взял избу, а младший «свиязи», т. е.  двор и сарай: зерновой хлеб, скот, поля, — все пошло пополам.
В заключение скажу вкртце о результатах моих наблюдений за жизнью кореляка, подведу, так сказать, итог моей летней работы. — Мною подробно описаны обряды  корельской свадьбы и приложены свадебныя причитанья в двух текстах (корельск. и русск.); описаны обряды погребальные и приложены отрывки из причитаний.  Собрано больше полтораста загадок и пословиц, и изложены оне в двух текстах. Сделано описание времени «віaндуouд» и корельских святок со всеми гаданьями,  приметами, ворожбами и увеселениями этого времени; указаны в кратком очерке воззрения и взгляды кореляков на нечистую силу: паhа, метчaлaйнэ, ведэhинэ, и муа- hардій; записано несколько сказок и легенд, и, наконец, начато составление русско-корельскаго словаря.
Сознаюсь пред вами, м. гг., что я не сделал того, что мечтал сделать, уезжая из Петербурга в Корелу... И причиной того было, во 1-х летнее время, неудобное для  собирания этнографических материалов, — время, когда народ целыми днями бывает в лесу на работе и не имеет никакой охоты разсказывать сказки, загадки, сообщать  о своих верованиях и обычаях, — заниматься, по его выражению, «пустяками». Во 2-х, скрытность и недоверчивость кореляка, с какими он встречает всякаго, не  принадлежащаго к числу его односельчан, и в третьих, наконец, моя неопытность и некоторая, пожалуй, неумелость взяться за этотъ труд, какъ следуетъ. Собирание  материаловъ по этнографии корельскаго края Олонецкой губернии — было для меня первым опытом в занятияхъ этого рода, — это были, так сказать, мои первые, еще  неумелые шаги, а потому я в праве, м. гг., разсчитывать у вас на полное ваше снисхождение... Если же случится мне снова побывать в Кореле, то я надеюсь, что,  взявшись за труд собирания материалов уже с некоторым запасом опытности, я исполню его более удовлетворительно и с большим успехом для себя...

Н. Лесковъ.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.