ГлавнаяАрхивФольклор Олонецкой губернииНародные поговорки о городах и племенах Олонецкого края

Клементьев А. Народные поговорки о городах и племенах Олонецкого края (Из сборника сочинений учеников Олонецкой гимназии о местном крае, составленного в память 50-летия гимназии) // Олонецкие губернские ведомости. 1873. № 13. С. 151 – 152.

«Русскiя пословицы въ лицахъ» Художник Табурин Владимир Амосович (1880-1954)

Народныя поговорки о городахъ и племенахъ Олонецкаго края.
_____

(Изъ сборника сочиненiй учениковъ Олонецкой гимназiи о мѣстномъ краѣ, составленнаго въ память 50-лѣтiя гимназiи).
_____

«Кто где родился, тому там и Иерусалим». Вот как русская пословица выражает любовь и привязанность человека к родине. Всякий человек смотрит на свою родину, как на что-то близкое его сердцу, и эта любовь остается для него всегда священною. Как бы ни была скудна природа страны, но все-таки она удовлетворяет нуждам человека, и круг его потребностей ограничивается только дарами окружающей его природы: вот почему природа всегда кажется ему хороша. Он любит свою избу, поля, лес и озера, как любит мать своих детей; для матери нет сына уродливого, дурного. По народной пословице здешней, мать говорит: «мои дети соколята! соколята!», хотя ей не дает оставаться в этой уверенности соседка-сорока, насмешливо прибавляющая: «в отца, в матерь! в отца, в матерь!»
Но не так человек смотрит на своих соседей: верным взглядом оценивает он их достоинство и недостатки, находит в них особенно характеристическую черту и выражает ее в сжатой поговорке, всегда верной и насмешливой. Данное кому-либо прозвище уже никогда не забывается и ничто так не сердит жителя какой-нибудь местности, как поддразнивание прозвищем, которым она заклеймена. Не слишком выгодное понятие сельские жители имеют о городах и городской жизни; оно выразилось в следующем рассказе:
Два крестьянина – два приятеля, соскучившись жить в деревне, пошли в лесъ. Бродили, бродили: «Что братъ, скучно так шататься?» – Скучно, брат; не где головы приклонить! – «Ну так давай же построим себе город! – «Давай!..» Они принялись за работу. Нарубили лесу, стали обтесывать бревна. Между тем день уже склонялся к вечеру; пора было убираться куда-нибудь на ночь. Друзья стали собирать свои разбросанные вещи.
«А где же мои рукавицы? – вкричал один из них, недоискиваясь в вещах рукавиц: не видал ли ты моих рукавиц?»
‒ Нетъ, не видал!... –
«А это что? ‒ воскликнул он, приметя, что рукавицы его выглядывают из-за пазухи приятеля: ‒ ты украл мои рукавицы?”
‒ Эко! украл! Ведь мы с тобой стали строить город?
«Ну?..»
‒ Так ведь в городе жить, по городскому и быть!.. ‒
«Ну так Бог с тобой и с твоим городом; я уж лучше вернусь в деревню!» С этим словом он выхватил у товарища рукавицы и бросился от него в свою родимую деревню…
Так разсказывают в Заозерье, в Усть-Яндоме.
Наш край чрезвычайно любопытный: в нем сохранилось много русской старины в языке, в обычаях, в исторических былинах, преданиях и даже памятниках, рассеянных повсюду.
В соседстве с русским населением края живет финское племя ‒ Корелы. Они особенно отличаются своею угрюмостью и упорным характером; верят всяким нелепым сказкам и принимают их за истину. Так, вы можете услышать от них, что змеи уходят на небо, и что они идут по радуге, в которой по зеленой полосе идет вода, а по красной земля и с ней-то вместе и змеи, падающие потом на землю с дождем. От сближения с русскими корелы мало по малу теряют свою дикость; но каковы они были встарь, можно судить по следующей поговорке: «в лесах живут, так пню и поклоняются!» На севере, между корелами, долго сохранялись следы язычества; христианство и сношения с русскими быстро уничтожали сознательное язычество; но оно перешло в предания, в суеверные обряды, которые строго исполняются по местам людьми невежественными, не понимающими, к счастию, их смысла. Особенно ревностно исполняются и хранятся эти обряды старухами. Так, например, в корельских деревнях Повенецкого уезда в величайшем употреблении обряд «прощения». Случится какой-нибудь женщине наколоть или ушибить в воде ногу, расплескать зачерпнутую в ведро воду, поскользнуться и обмочить в реке или в озере платье, женщина догадывается, что ее не взлюбил водяник, «в чем нибудь она пред ним да согрешила!» Надо поправить дело. Она берет, смотря по преступлению, то серебряную монету, то красных ниток, то какой-нибудь яркий лоскут, отправляется к тому месту, где с ней случилась кара водяного, бросает в воду свое приношение и говорит «хозяину»: «прости меня». Поделав несколько поклонов и повторений этого слова, она уходит домой в полной уверенности, что примирила с собою осердившегося на нее духа. Это называется «прощаться». Тоже самое делается и с «лесовиком», если происшествие случится в лесу.
Чаще всего к этим прощениям прибегают в случае какой-либо болезни и просто боли. Всякой малейшей, как и всякой величайшей немочи, тотчас же приискивается причина в кругу согрешений пред столом, печкой, веретеном, рукомойником, хлевом и т. д. и больная идет с ними прощаться.
Мужчины, хотя и неизъяты совершенно от этих суеверий, но будучи умнее, или, по крайней мере, бывалее женщин, не часто поддаются искушению «прощаться». Если и теперь еще корельские женщины так невежественно-суеверны, то немудрено, что поговорка народная о поклонении пням имеет свое историческое основание в давно минувшей старине. Вообще корелам не посчастливилось в русских прозвищах, данных им: «Корелу на свете природа не терпитъ!» говорятъ русские. Этой поговоркой выражается то, что русская колонизация, идущая по берегам озер и рек, оттесняет корелов в леса и вообще в места дикия, пустынные; все же лучшия места и, разумеется, более плодородные заняты русскими; вследствие такого стеснения корелы мало по малу сливаются с русскими и, таким образом, с течением времени перерождаются. Но в характере финского племени есть упрямство, устойчивость в правах, не скоро поддающаяся чужому влиянию, даже при бедственной обстановке жизни; это племенное отличие подмечено в поговорке, которою русские дразнят корелов: «корела ‒ корела! три года горела, а не выгорела!»
В некоторых уездах Олонецкой губернии поселены цыгане; ведя до недавнего времени бродячую жизнь и занимаясь продажею лошадей, они не ускользнули от язвительной поговорки Олончан. Так, очень часто говорят в ссоре друг с другом: «у него цыганская совесть». Человека, который постоянно занимается пронырствами, называют «цыган». Впрочем и сами цыгане, как бы похваляясь своим удальством и способностью перехитрить и обмануть доверчивых простолюдинов, не забыли сами о себе составить поговорки, которые употребляются и Олончанами. К общеизвестной поговорке: «на то щука в море, чтобы карась не дремал», они и прибавили: «не давайся чигану под обман». Себя они называют «полевые дворяне».
Из городов самую горькую долю приписывают народные поговорки Пудоге, называя Пудожан «балахонниками». Про бедность Пудоги есть несколько поговорок; так напр. «Горе-горькое, победная Пудога! По-фунтовно хлеб покупаютъ! голоднее деревни!» Другая: «Наша голодная Пудога!» Третья: «В нашей Пудоге можно умереть голодной смертью!» ‒ Дурные свойства Лодейнопольцев выражены в прозвищ: «Лодейное поле ‒ злодейное поле!» О Каргополах рассказывают две истории, в которых осмеяны дурные их качества. По льду какого-то озера ехал целый обоз Каргополов; они проголодались и остановились; один из них говорит соседу: «Ванько! замесим-ко толокна!» ‒ «Замесим!» ‒ Вырубили прорубь, высыпали в нее один воз толокна и смотрятъ.. «Что парень? говоритъ один, что-то не хряснетъ?» ‒ Дай-ка высыплем еще! ‒ «Давай высыплем». Высыпали в ту же прорубь еще воз. Толокно все-таки не хряснет. Они третей, четвертый, наконец высыпали целых пять возов, а толокно в проруби не хряснет, так не хряснет! Тут один из них и вызовись: «дай-ка, Ванька, я пойду туда посмотрю, что оно там не хряснет». Сказал, да и нырнул в прорубь. Ждать пождать ‒ нет из проруби человека. «Что-то, брат, его долго нет? Один все там съест. Дай-ка, Ванька, пойду туда и я». Сказал и в прорубь. Другие ждали-ждали, да по их примеру один за другим все перескакали в прорубь. Наехали проезжие и увидели, что на льду стоят одни пустые возы, да лошади!...
Другой рассказ: Ехали два Каргопола. Одному захотелось поесть; он и говорит товарищу: «Ванька, замесим-ка толокно!» ‒ Замесим, брат! ‒ «А в коем мешке замесим?» ‒ А в твоем. ‒ «Ну, так не надоть; я есть не так-то хочу!»…
Из этих историй видна любовь к толокну, скупость, завистливость и недогадливость Каргополов ‒ чемъ они, по мнению соседей, искони отличаются. Кроме прозвища «толоконников», для Каргополов выдуманы еще два: «Шипуны!», «Типуны!» Первое прозвище дано им, потому что они, говоря, шипят. Второй эпитет, в применении к Каргополам, означает также и скрягу, потому что Каргополы славятся своею скупостью.
«Вытегоры ‒ воры», говорят народное прозвище; «камзольники» ‒ в наказание за то, что они украли у Петра Великаго камзол.
Не только о городах, но и об отдельных селениях существуют поговорки: так напр. обельных крестьян называют «безхребетниками». Жителей деревни Павловиц ‒ «бубаками»; так дразнят их потому, что они, за неимением вблизи другой воды, пьют болотистую, красноватую, в которой водится вместе с пиявками, особый род маленьких рыбок, называемых бубаками. Насмешливый, издревле ведущий свое начало взгляд русского народа на немцев (немых) высказался в притче о неудачливых выдумках заморских, не идущих ни к климату, ни к привычкам русским: «Немецъ перчатки завел; каждому пальцу своя фатера; а как морозом-то проняло, ‒ так кой-куда попал, там и стал!»
Есть еще много поговорок о бурлаках и разноплеменных людях, толпами проходящих по каналам и рекам Мариинской системы, ‒ но, вероятно, эти прозвища не местные; они слышны и в других губерниях.

1856 год.                            Алексѣй Клементьевъ.

«Русскiя пословицы въ лицахъ» Художник Табурин Владимир Амосович (1880-1954)

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.