ГлавнаяКижский ансамбльБыт крестьян Русского севера на примере Прионежья в Карелии

Русское население в дореволюционной Карелии концент­рировалось вокруг Онежского озера. Одним из районов, где постоянно, на протяжении нескольких веков, проживали русские, была часть Прионежья — западное побережье Онежского озера к югу и северу от Петрозаводска. На­селение этой небольшой по площади территории не сложи­лось в цельную этнографическую группу. Поэтому в музее «Кижи» не планируется формирование сектора «Русские Прионежья». Этот регион представлен в экспозиции музея лишь двумя памятниками — домом Сергеева из деревни Логморучей и кузницей из деревни Суйсарь.
Дом Сергеева был сооружен в конце XIX — начале XX века в деревне Логморучей, находящейся неподалеку от Петрозаводска. Он относится к домам типа «брус», ши­роко распространенным по всей Карелии на рубеже веков. Такие дома отличаются от «кошелей» тем, что их хозяй­ственная часть располагается сзади жилой, по одной с ней оси. Это придает всему объему сооружения строгую сим­метрию. Дом «брус» представляет собой правильный парал­лелепипед, покрытый двускатной кровлей с одинаковыми по длине свесами. Дом «брус» выигрывает в компактности, зато проигрывает по сравнению с «кошелем» в живописности и выразительности форм. Тем не менее у «бруса» есть досто­инства чисто конструктивного характера: равномерные кру­тые свесы кровли позволяют увеличить полезную площадь сарая и легче «сбрасывают» с дома осадки, чем длинный, пологий скат крыши «кошеля».
По составу и назначению внутренних помещений дом Сергеева ничем не отличается от домов Ошевнева и Ели­зарова: в нем есть и изба, и горница, и кладовка, из хозяйственных помещений присутствуют подклет, сарай и хлева. Так же как в заонежских домах, на сарай с земли ведет лестница для лошадей — «съезд», а задняя стена сарая опирается на мощные, вкопанные в землю столбы. Дом украшен традиционными резными причелинами, полотенцами и ветреницами, нарядно обрамлены наличниками окна. Из характерных для Заонежья элементов убранства здесь от­сутствуют гульбище и балкончики — и от этого весь декор дома становится суше и схематичнее.

Дом крестьянина Сергеева из дер. Логморучей

Дом крестьянина Сергеева из дер. Логморучей Автор: maxspb

Самый нарядный и веселый фасад дома Сергеева смот­рит на север. На этом фасаде — шесть окон: три — из избы, три — из горницы. Окна тесно придвинуты друг к дру­гу, благодаря чему создается впечатление, что они сос­тавляют единый декоративный орнаментальный фриз. Кра­сивы наличники окон — створки с рельефными филеноч-ками и навершия в виде изящных, по-лебединому изогнутых волют. Интересно интерпретированы эти мотивы в обрам­лении двойного чердачного окошка — наличник нижнего ок­на здесь как бы вытягивается по горизонтали, волюты расходятся и сплющиваются, превращаясь в некое подобие рожек. Чердачное окно, размещенное в фронтальном завер­шении стены, играет большую роль в художественном ре­шении фасада: благодаря ему верхняя часть дома зрительно облегчается, формы его теряют приземистость, горизон­тальный фриз из окон перестает доминировать.

Интерьер дома Сергеева не реконструирован. В настоя­щее время в его внутренних помещениях расположены две выставки: «Народное прикладное искусство Карелии» и «Фольклор Заонежья». Познакомимся с каждой из них.
Выставка «Народное прикладное искусство Карелии» за­нимает всю жилую часть дома — избу, горницу и кладовку.

В первых двух помещениях показаны наиболее традицион­ные виды народного прикладного искусства нашего края — резьба и роспись по дереву, вышивка и ткачество. Третье помещение занято произведениями современного приклад­ного искусства, в которых продолжаются и развиваются традиции старинных ремесел.
Резьба и роспись по дереву — мужские занятия. Каждый крестьянин умел сделать все необходимые деревянные вещи для обихода своей семьи. Не случайно Лев Толстой писал, что русский мужик может сделать из дерева все — начиная от дома и кончая ложкой. Многие изделия, выходившие из рук народных мастеров, поражают отработанностью форм, выразительностью силуэта, удивительной продуман­ностью.
На выставке экспонируются деревянные сосуды, сделан­ные из капа. Их округлые формы естественны, прекрасная фактура дерева обнажена и подчеркнута шлифовкой. Особенно хороша большая чаша — скобкарь с двумя руч­ками, выполненными в форме конских голов. Из таких скобка рей пили на суёмах обрядовое пиво или квас, а образы коней освящали собою напиток: по древним языческим представлениям конь считался священным животным, он символизировал солнце. .
Расписные вещи — дуги, прялки, сундуки, шкафчики,— как правило, делали художники-профессионалы, работавшие в маленьких деревенских живописных мастерских. Зачастую эти же люди занимались и крестьянским трудом. Ремесло не было для них единственным средством существо­вания.
Украшенные росписью вещи обычно использовались по праздникам и торжественным случаям. В расписанных цве­тами сундуках хранилось приданое, и открывались они только во время свадьбы. Украшенные резьбой и росписью прялки были самым дорогим подарком: от отца — дочери, от же­ниха — невесте, от мужа — жене. С прялкой женщина не расставалась всю свою жизнь, передавала ее по наследству дочери. О том, как дорожили женщины Карелии своими «прялицами», свидетельствуют факты самых последних деся­тилетий: уезжавшие в 1941 году в эвакуацию, с детьми и стариками, жительницы южнокарельских районов и Зао­нежья бросали свои дома, оставляли почти все вещи на произвол судьбы, так как не могли их увезти, но прялки обязательно брали с собой. С этими простыми орудиями у них были связаны дорогие воспоминания, память о вою­ющих мужьях, о родине. Возвращаясь в свои разоренные дома, женщины вносили в них прялки, и от этого на душе у них становилось теплее...
Прялки, представленные на выставке, лишь на первый взгляд похожи друг на друга. На самом деле в разных районах Карелии они делались по-разному. В карельских районах распространены прялки с узкими весловидными лопасками1, украшенными геометрическим орнаментом. Ка­рельские прялки чаще всего — „копыльные", то есть сделаны из цельного куска дерева Г-образной формы. Заонежские прялки, наоборот, составлены из двух частей. Лопаски у них широкие и, как правило, украшены букетами цветов, выпол­ненными в технике свободнокистевой росписи — нарисованы экспромтом, без подготовительного рисунка. Прялки русских районов Поморья (берег Белого моря) обычно орнаменти­рованы причудливой сквозной резьбой. Однако самые яркие и красочные прялки делали в Пудожье — мощные, с ши­рокими лопасками, украшенными богатым резным и распис­ным орнаментом. Эти прялки как бы несут в себе буйство природы края, дремучесть пудожских лесов, ширь озер.
В Заонежье в XIX — начале XX века была известна династия крестьянских живописцев Абрамовых. На выставке экспонируются живописные принадлежности художников этой семьи — цветовые пигменты, доска для растирания красок, кисти.
Второй зал выставки целиком посвящен женским ре­меслам — вышивке и ткачеству. Если всякий мужчина в семье умел работать по дереву, то каждая женщина ткала и вышивала. С пяти-семи лет девочка брала в руки пяла и иглу, в тринадцать-четырнадцать лет садилась за ткацкий стан. Старинные вышивки до сих пор поражают нас удивительным чувством ритма, композиционным совер­шенством, благородством цвета.
На выставке представлены вышитые полотенца — они входили в приданое невесты, участвовали в свадебных и похоронных обрядах. Подзоры — вытянутые по горизонта­ли и покрытые вышивкой куски ткани — предназначались для праздничного убранства избы, они пришивались к про­стыням и обрамляли яркой полосой кровать. Вышивки на рубахах имели магическое значение: предохраняли от „злых духов". Впрочем, первоначально, в языческие време­на, все мотивы вышивок наделялись магическими свойства­ми. Эти мотивы, передаваясь из поколения в поколение,
прошли через века, и в XIX веке неукоснительно повторялись на вышитых вещах, утратив свое первоначальное значение и превратившись в орнамент. Среди традиционных образов народной вышивки — женские божества «берегини», деревья и цветы, символизирующие плодородие, птицы — символы семейного счастья, кони, солярные знаки. Весь пантеон языческих святых дошел до нас в народных вышивках в неприкосновенности.
Вышивки разных этнографических групп Карелии раз­личны. Карельские вышитые вещи строже, геометричнее, пудожская вышивка насыщена орнаментом и многоцветна, заонежская поражает изощренностью, изысканностью, слож­ностью узоров. Заонежская вышивка еще до революции была широко известна за пределами Олонецкой губернии. В 1900 году заонежская вышивальщица Авдотья Павлова получила большую серебряную медаль за свои работы на выставке в Париже. Заонежские мастерицы более всего любили нарядный шов тамбур — цепочка петель, прикреп­ляемая к фону, свободно вилась, создавая прихотливые, сложные орнаментальные композиции. Излюбленное у заонс-жанок праздничное сочетание цветов — белый и красный, однако самые нежные, тонкие вышивки делались белой нитью по белому холсту.
Яркие тканые вещи делали карельские женщины. Как правило, это полосатые шерстяные одеяла или характерные многоцветные юбки. В таких юбках (некоторые из них представлены на выставке) карельские женщины ходили в лес, плавали на лодках, причем было принято, чтобы карелки гребли, а их мужья правили рулем.
Традиции народного творчества сохраняются в современ­ном прикладном искусстве Карелии. В последнем зале вы­ставки демонстрируются произведения прикладного искус­ства последних десятилетий. Здесь и резная деревянная посуда, и расписанные в старинной технике свободнокисте-вой росписи кухонные наборы, и плетенные из бересты поделки. В Карелии работают и фабрика «Карельские су­вениры», производящая деревянные резные, расписные и бондарные вещи, и объединение «Заонежская вышивка» (центр его — в старинном заонежском селе Шуньга), вы­пускающее вышитые машинным тамбуром изделия, и Прионежский промкомбинат, где изготавливается керамическая посуда в старых традициях. В Карелии много самодея­тельных мастеров-умельцев. Одна из них —ткачиха А. П. Марченко, ее тканые панно «Времена года» экс­понируются на выставке. Марченко использует традиционную технику. По форме ее панно похожи на полосатые, многоцветные половики, которые были так характерны для интерьеров северных изб в первые десятилетия XX века. Однако в традиционной народной манере ткачиха стремится выразить почти сюжетные мотивы: каждое панно символи­зирует одно из времен года, каждая полоса отражает сос­тояние той или иной природной стихии летом, осенью, зимой и весной. Вот вода: весной светло-голубая, летом —глубо­кого синего цвета, осенью — приобретающая тяжелый, свин­цовый оттенок, зимой — белая, покрытая льдом. Или поле: зеленое — весной, в ярких цветах — летом, золотистое — к осени... Так, сохраняя традиционные народные приемы и стилистику, мастер «осовременивает» содержание произ­ведения.
Народное искусство многогранно и многолико. Тяга к прекрасному пронизывала все стороны и виды деятель­ности крестьянина. Привыкший к гармонии в окружавшей природе, северный крестьянин старался привнести красоту и в творения своих рук, в те предметы и сооружения, которые его окружали. Это выражалось не только в веще­ственных памятниках — будни и праздники жителей Севера были насыщены музыкой и поэзией. Редкий трудовой про­цесс не сопровождался песней, обряд — заговором или причитанием. Редкий крестьянин не знал сказок, пословиц или поговорок, а многие помнили и умели петь длинные былины. Памятники фольклора — древнейшего поэтического творчества — сопровождали людей на протяжении всей их жизни.
Выставка «Фольклор Заонежья» посвящена богатейшей сокровищнице народной поэзии — «Исландии русского эпо­са», по определению исследователей. В экспозиции, распо­ложенной на сарае дома Сергеева, последовательно по­вествуется о более чем 120-летнем периоде в истории фольклора и фольклористики Заонежья.
Начинается выставка с рассказа об открытии, которое в 1860 году было сделано сосланным в Петрозаводск за демократическую деятельность студентом Московского уни­верситета Павлом Николаевичем Рыбниковым. В мае этого года Рыбников отправился на гребной лодке из Петроза­водска на противоположный, Пудожский берег Онежского озера. Разыгрался ветер, и, как вспоминал впоследствии Рыбников, «только к утру, часов через шесть самой уто­мительной работы, измученные гребцы пристали к Шуйнаволоку, пустынному, болотистому и лесистому острову в двенадцати верстах от Петрозаводска». Далее он пишет:

«Я улегся на мешке около тощего костра, заварил себе чаю в кастрюле, выпил и поел из дорожного запаса и, пригревшись у огонька, незаметно уснул; меня разбудили странные звуки: до того я много слыхал и песен, и стихов духовных, а такого напева не слыхивал. Живой, причудливый и веселый, порой он становился быстрее, порой обрывался и ладом своим напоминал что-то стародавнее, забытое нашим поколением. Долго не хотелось проснуться (...) так радостно было оставаться во власти совершенно нового впечатления. Сквозь дрему я рассмотрел, что шагах в трех от меня сидит несколько крестьян, а поет-то седатый старик с окладистою белою бородою, быстрыми глазами и добро­душным выражением в лице<...> Кончил певец и начал петь другую песню: тут я разобрал, что поется былина о Садке-купце...»
Рыбников расспросил исполнителя былины и выяснил, что зовут его Леонтий Богданов, а живет он в деревне Середка, неподалеку от Кижей (оттуда перевезен в музей дом Ели­зарова). Вместе с Богдановым Рыбников отправился в Се­редку (интересно, что лодка, которая доставила Рыбникова в Кижи, принадлежала Ошевневу). Здесь Рыбников позна­комился со многими сказителями и начал записывать от них былины. С этого времени и до самого своего отъезда из Олонецкой губернии П. Н. Рыбников продолжал собирать народный эпос, он записал двести двадцать четыре былин­ных текста. В 1861 году был опубликован четырехтомный сборник «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым».
Издание былин произвело в научных кругах сенсацию. Исследователи XIX века считали, что былины в памяти народной в живом, бытующем состоянии уже не сущест­вуют. Некоторые литературоведы и этнографы даже выска­зали недоверие Рыбникову, кое-кто решил, что сборник былин — фальсификация. Только поездка известного учено­го-слависта А. Ф. Гильфердинга в 1871 году «по следам Рыбникова» рассеяла недоверие: Гильфердинг прослушал семьдесят исполнителей и записал от них более трехсот былинных текстов.
С этого времени посещения фольклористами Заонежья, а также пудожского края, Каргополья и Поморья стали регулярными. Запись произведений древнего народного эпо­са — а былины существовали и передавались из поколения в поколение еще со времен Киевской Руси!— производились неоднократно до революции, но особенно активизировалась в советское время. Наряду с былинами в Заонежье записано множество песен, баллад, причитаний, легенд, пословиц, сказок, загадок, поговорок... Крупнейшие экспедиции были организованы в 1926 году. Одна из них, направленная Ленинградским институтом истории искусств, исследовала все виды народного искусства Заонежья, в том числе песни, танцы, сказки, игры и былины. Во главе другой экспедиции стояли основоположники советской фольклористики братья Ю. М. и Б. М. Соколовы. Ее название — «По следам Рыб­никова и Гильфердинга»— свидетельствует о том, что экс­педиция проводила сбор былин в тех местах, в которых бывали ученые XIX века.
В настоящее время людей, помнящих былины, в Заонежье уже не существует, однако ежегодно экспедиции Института языка, истории и литературы Карельского филиала Акаде­мии наук СССР, Карельского педагогического института и Петрозаводского университета направляются в Заонежье для сбора памятников фольклора — песен, сказок, баллад.
Несколько разделов выставки посвящено народным поэ­там — хранителям, сочинителям и исполнителям произве­дений фольклора. Среди них ставшие славой русской куль­туры Трофим Григорьевич Рябинин, Василий Петрович Щеголенок, Ирина Андреевна Федосова.
С Рябининым впервые познакомился в деревне Середка П. Н. Рыбников. Уже тогда, в 1860 году, Трофим Гри­горьевич считался лучшим в Заонежье сказителем. В 1871 го­ду Рябинин исполнял бы­лины для А. Ф. Гиль­фердинга. Всего от него записано двадцать три бы­лины, многие из них и сейчас считаются класси­ческими образцами русско­го героического эпоса. По рябннинским текстам «Илья и Соловей-разбойник», «Илья в ссоре с князем Владимиром», «Илья и Ка­лин-царь» мы еще со школь­ной скамьи знакомимся с народной поэзией. Рябинин отдавал предпочтение ге­роическим сюжетам. Его лю­бимый герой — богатырь, за­щитник родной земли, бес­корыстный и мужественный Илья Муромец. Образы русских  богатырей в былинах, исполнявшихся Рябининым, монументальны, величественны, исполнены достоинства.
Трофим Григорьевич Рябинин одним из первых русских сказителей по приглашению А. Ф. Гильфердинга посетил Петербург. Он выступал в Русском Географическом об­ществе, и, по сообщениям газет, это событие привлекло «громадную публику, большая часть которой за неимением места стояла». В газетах описывалась манера пения Рябинина (былины пелись на определенный мотив): «Пение его — это постоянный речитатив на мелодическую фразу<...> Голос Рябинина — довольно приятный, несмотря на старость, тенор».
Т. Г. Рябинин стал основоположником целой ди­настии сказителей. На выставке рассказывается о каждом из ее представителей. Его сын, Иван Трофимович Рябинин, был, пожалуй, самым популярным из всех заонежских ска­зителей: он подолгу жил и выступал в Петербурге, бывал в Москве, Одессе, «гастролировал» в Болгарии, Сербии, Австрии и Чехии. Мелодии И. Т. Рябинина использовали многие русские композиторы, в частности, они стали канвой для сочиненных А. С. Аренским знаменитых «Фантазий на темы Рябинина».
Искусство народного певца перешло к его пасынку, Ивану Герасимовичу Рябинину-Андрееву, а от него — к последне­му представителю рябининской династии, Петру Ивановичу Рябинину-Андрееву. Петр Иванович жил уже в советское время. В 1939 году он был награжден орденом «Знак Почета», затем был принят в члены Союза писателей. Участ­вовал в Великой Отечественной войне, был ранен. И после войны Петр Иванович продолжал исполнять былины, правда, к этому времени он уже переехал из родной деревни Гарницы в Петрозаводск. П. И. Рябинин скончался в 1953 году.
Современником Трофима Григорьевича Рябинина был сказитель Василий Петрович Шевелев (по прозвищу Щеголенок), живший в деревне Боярщина, напротив Кижей. Как и Рябинин, Щеголенок неоднократно выступал в Петербур­ге, а в Москве он познакомился со Львом Николаевичем Толстым. По приглашению Толстого Щеголенок летом 1879 года несколько месяцев гостил в Ясной Поляне. Лев Николаевич много записывал от него, и именно рассказы, легенды и былины Щеголенка легли в основу нескольких «Народных рассказов» Толстого. В письме к В. В. Стасову Л. Н. Толстой писал: «У меня гостил летом (...) Василий Петрович Щеголенок, олонецкий мужик, певец былин — очень умный и хороший старик».

Выдающейся народной поэтессой была Ирина Анд­реевна Федосова, знамени­тая на все Заонежье во­пленица. Она прожила труд­ную, суровую жизнь, как две капли воды похожую на жизни многих крестьянских женщин, обремененных нуж­дой, непосильным трудом, ежедневно угнетаемых и уни­жаемых. Но тяготы жизни не вытравили из нее ее огромного природного да­ра — дара любви к людям, сострадания и поэзии. Фе­досова была плакальщицей. Без нее не обходились в округе ни одни похороны,
ни одни проводы в рекруты, ни одна свадьба. Чу­жое горе понималось ею как свое, и каждый плач-импро­визация был исполнен высокой художественной силы, ста­новился явлением искусства. Приведем один из похоронных плачей Федосовой:
Мне кулы с горя, горюше, подсватнея?
Рассадить ли мне обиду но темным лесам?
Уже тут моей обндушке не местечко.
Как посохнут вси кудрявы деревиночки!
Мне рассеять ли обиду по чистым полям?
Уже тут моей обидушке не местечко
— Задернят да вси распашисты полосушки!
Мне спустить ли то обиду во быстру реку?
Загрузить ли мне обиду во озерышке?
Уже тут моей обидушке не местечко
— Заболотсет вода да в быстрой реченьке,
Заволочнтся травой мало озерышко!
Мне куды с горя, горюше, подеватися.
Мне куды, бедной, с обидой укрыватися?
Во сыру землю горюше наб вкопатися!
Федосова удивительно умела проникнуться чужим горем и выразить его в своей поэзии. Приводят случай, проис­шедший во время одного из выступлений Ирины Андреевны (она много выступала в Петербурге, Москве, Нижнем Нов­городе). Одна немолодая дама попросила ее выразить свою тоску и горе по дочери, с которой она рассталась. Федосова подробно расспросила об обстоятельствах и начала причитывать. В конце причитания в зале плакали, а дама, зака­завшая плач, находилась в обмороке.
Искусством Федосовой восхищались многие деятели рус­ской культуры второй полвины XIX века. Ее слушал Ф. И. Шаляпин, писавший впоследствии: «...только в ее изумительной передаче мне вдруг стала понятна глубокая прелесть народного творчества». А. М. Горький слушал выступления Федосовой в 1896 году на Всероссийской ху­дожественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде. Он написал о ней два восторженных очерка, а впоследствии посвятил ей страницы романа «Жизнь Клима Самгина». В одном из очерков, написанных в Нижнем Новгороде, Горький писал: «Маленькая, хромая, вся в морщинах, с се­ребряной головой, она как-то выкатилась, а не вышла на эстраду<...>» И далее: «А вопли, вопли русской женщины, плачущей о своей тяжелой доле,— все рвутся из сухих уст поэтессы, рвутся и возбуждают в душе такую острую тоску, такую боль, так близка сердцу каждая нота этих мотивов, истинно русских, небогатых рисунком, не отличающихся раз­нообразием вариаций — да!— но полных чувства, искрен­ности, силы (...)».
Творчеству Федосовой уже при ее жизни уделялось боль­шое внимание. Достаточно сказать, что В. И. Ленин исполь­зовал ее рекрутские плачи, изданные в книге «Причитания Северного края», как материал для изучения настроений, быта, жизни пореформенного крестьянства. Н. А. Некрасов перечитывал книгу плачей Федосовой много раз и исполь­зовал мотивы ее причитаний в поэме «Кому на Руси жить хорошо» (глава «Крестьянка») почти дословно. Современ­ники прекрасно понимали, что Ирина Федосова — явление уникальное, неповторимое в русской культуре.
Много лет Ирина Андреевна прожила в Петербурге, од­нако, в 1899 году, почувствовав себя нездоровой, вернулась на родину, в Заонежье, в деревню Лисицино Кузарандской волости. Здесь она вскоре и скончалась — 10 июля 1899 года. Могила Ирины Федосовой находится на кладбище при Ку­зарандской церкви, на берегу Онежского озера. Отсюда далеко видны острова и проливы Заонежья, виден тот край, который стал родиной удивительных, самобытных народ­ных певцов и поэтов, заповедником русской народной поэзии...

Кузница из д. Суйсарь

Кузница из д. Суйсарь

Ознакомившись с выставкой «Фольклор Заонежья», спустимся вниз по съезду. Прямо перед нами второе и пока последнее сооружение, перевезенное в музей «Кижи» из Прионежья — кузница из деревни Суйсарь.
Кузница была построена в начале XX века, а перевезена в музей в 1978 году. По старинной традиции полагалось «выносить» кузницы за пределы деревни — постоянно пы­лающий в горне огонь мог вызвать пожар, и важно было, чтобы от кузницы не сгорело все селение. Кузница из деревни Суйсарь, в соответствии с традициями, также по­ставлена в музее подальше от жилых построек.
Однако такое «изгнание» кузницы из деревни отнюдь не означало неуважения к ней. Наоборот, это сооружение с древности считалось одним из самых уважаемых в селе, а кузнечное ремесло — важнейшим из ремесел. Это вполне объяснимо: ни с одной крестьянской работой невозможно было как следует справиться без созданных кузнецом вещей.
Кузница — простое бревенчатое строение, пол его — земляной (во избежание пожара от искр), окошки кро­шечные, и поэтому внутри постройки всегда царил полу­мрак. Отсутствие дневного света было очень важно в работе кузнеца: степень нагрева железной заготовки он определял «на глазок», по насыщенности ее цвета, а цвет раскален­ного металла лучше виден в полутьме. Благодаря тьме, царившей внутри кузницы, все в ней казалось непосвящен­ным таинственным. В полумраке ярко пылали языки пламени в горне, плясали по стенам и лицам работавших багровые отсветы. Кузнец, уверенно орудуя клещами, вынимал из
огня раскаленный докрасна кусок железа. Вдвоем с под­мастерьем, как бы совершая некий обряд, он обрабатывал заготовку — сам ударял по ней молотом поменьше, указывая, где бить, а молотобоец бил молотом большим, тяжелым. Поэтому обычно из кузницы доносились чередующиеся звуки, высокий и низкий.
Кузнецы и их деятельность с древности были окружены множеством легенд и поверий. Считалось, что они умеют колдовать. Поэтому в древности кузнецы часто выполняли обязанности лекарей. «Лечение» заключалось в том, что при помощи кузнечного инструмента и заговоров из больного изгонялся «злой дух» — болезнь. Часто кузнецы изготовляли из железа лечебные амулеты — браслеты и подвески. Желе­зу с древности приписывали охранительные свойства. Не случайно еще в начале XX века над дверью в дом и хлев прибивали подкову, а жениху перед свадьбой клали в карман железные гвозди — все это должно было предохранить от злых духов.
В старину существовало поверье, что, подобно тому как кузнец сваривает железо, он может соединить судьбы двух людей. В «обязанности» кузнеца зачастую входило устройст­во свадеб. В русской деревне еще в прошлом веке су­ществовал заговор: «На море, на океане, на острове Буяне стоят три кузнеца, куют кузнецы там на трех станах. Не куйте вы, кузнецы, железа белого, а прикуйте ко мне мо­лодца».
Покровителем кузнецов во времена язычества на Руси считался бог Сварог, славянский бог-кузнец, изобретатель металлов и покровитель семьи. Огонь древние славяне на­зывали Сварожичем, сыном Сварога. После того как на Руси было принято христианство (988 г.), языческие боги «переродились» в народном представлении в христианских святых. На место языческого Сварога пришли христианские святые Кузьма и Демьян — покровители кузнечного дела. Как и Сварог, Кузьма и Демьян считались покровителями брака. Поэтому девушки в их день устраивали посиделки и приглашали на них парней. День Кузьмы и Демьяна (1 ноября) был всегда праздником кузнецов, которые в этот день обычно не работали.
Кузнечное ремесло занимало большое место и в перво­бытных представлениях карел и финнов. Именно поэтому важнейшей из рун «Калевалы», рассказывающих о «перво­родных началах» мира, является руна о рождении железа. Один из главных героев эпоса — кователь Илмаринен, соз­давший Сампо, мельницу счастья.

Потребность в железных вещах во все времена была велика. Между тем изготовление каждой железной вещи требовало большого труда. В старой Карелии использовали болотную или озерную руду, которую добывали, выплывая на озеро или болото на больших плотах и черпая руду со дна ковшами с длинной ручкой. Дальнейшая обработка содержа­ла в себе много этапов: сушка, обжиг, дробление, промы­вание, опять обжиг и, наконец, варка железа в глинобитных домницах. Полученную вязкую, раскаленную массу проковы­вали, и получался прямоугольный брус железа — крица. Из крицы изготовляли разнообразные предметы, необходимые в крестьянском быту.
Интерьер кузницы из деревни Суйсарь сохранился до нашего времени. Здесь и наковальня с набором молотов и кувалд разных, размеров, и горн, и кожаные мехи, которые раздувались при помощи палки-рычага и подавали воздух в горн, чтобы не гасли в нем угли. Здесь же, в кузнице, на небольшой выставке — разнообразные произведения кузнеч­ного искусства.
Русские и карельские кузнецы пронесли свое искусство через века. В этом убеждаешься, знакомясь с экспонатами выставки. К XIX веку технология кузнечного дела почти не изменилась, мало изменился и набор вещей, создававших­ся кузнецами. И по-прежнему каждая созданная в деревен­ской кузнице вещь отличалась особой, неброской, но неповто­римой красотой. На выставке можно увидеть топоры и ухва­ты, стремена и багры для сплавления леса, округлые медные рукомойники и колокольчики для коров, витые висячие люстры и сечку со скругленными краями... В каждой из этих вещей—труд и душа неизвестных мастеров, живших и творивших в деревнях старой Карелии. Каждое из куз­нечных изделий — памятник древнему и прекрасному ре­меслу.
Возле кузницы из деревни Суйсарь реконструированы точило и станок для подковывания лошадей. Лошадь заво­дили внутрь небольшого заграждения, привязывали и, по­очередно поднимая ее ноги, подковывали. Обычно это делали весной, накануне тяжелых, ответственных работ по вспашке земли.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.